Теодор Зельдин – Интимная история человечества (страница 90)

Второе объяснение отсутствия у нее друзей в том, что в ее школе практически осуждаются новые дружеские отношения. Дети, которые переходят из школы в школу и из класса в класс, как правило, не теряют друзей, которых уже знают. По ее мнению, ее класс очень недружный, многие ученики вообще никогда не разговаривают друг с другом, отличники не помогают слабым, робкие держатся подальше от модников, настоящих разговоров мало, кроме тех случаев, когда ученики остаются с кем-то наедине. «Мы терпим друг друга, даже не пытаемся узнать друг друга получше». Сама она сидит за партой с той же девочкой, что год назад, просто по привычке, а не потому, что они близки. И это соседство не дает ей попробовать сесть с кем-то еще.

Тем не менее Франсин была выбрана старостой класса. Причина не в ее популярности, а в том, что она громче всех протестовала, когда директор школы, которого она иронически называет «очаровательным джентльменом», решил отменить некоторые предметы вопреки желанию учеников. «Меня заметили, даже не осознавая этого. Я согласилась не потому, что хотела стать старостой, а из удовольствия, что меня выбрали», чего она немного стыдится. Ее класс не ошибся на ее счет. Когда учитель объяснял тему так, что никто ничего не понимал, у нее хватало смелости говорить ему об этом, но он не очень хорошо воспринимал критику. Оценки Франсин сразу снизились («Я знаю, каких оценок заслуживаю»). Учитель постоянно обращался к ней с вопросом, поняла ли она, «как будто я глупее остальных, игнорируя тот факт, что я говорила от имени всех учеников». Однако одноклассники никогда не говорили ей, что ценят ее старания, они вообще мало с ней разговаривают. «Некоторые, возможно, недовольны, потому что ожидают, что я сделаю для них то, что они могут сделать и сами, и я ставлю их на место». Она уверена, что учителя, которые приходят на школьный совет, считают ее хорошим делегатом от класса, «потому что я защищаю тех учеников, кто заслуживает защиты». Ее вывод таков: «Есть то, что у меня точно хорошо получается».

С кого она берет пример? У нее нет образцов для подражания. Ни один персонаж в литературе не привлекает ее в достаточной степени: мадам Бовари, говорит она, перебирая знакомых ей вымышленных персонажей, совсем не идеал, Коломба у Мериме обладает достойными качествами, но и она не образец. Политики тоже для нее не герои. Но наверняка должен быть кто-то, кем она восхищается? Да, если немного надавить, она одобряет Джека Лэнга. «Он производит впечатление серьезного, честного человека с сильным характером, которому интересно слушать, а кроме того, он человек левых взглядов». Есть ли у него недостатки? Она их не видит. Есть ли политики, которыми она не восхищается? Все остальные: они слабы и путаются в доводах. Лэнг, напротив, энергичен, и кажется, что он хочет служить достойным целям, совершать прекрасные поступки. Его достоинство в том, что он не вполне политик.

Джек Лэнг всегда осуждает дискриминацию любого рода. Но Франсин выработала собственный ответ расизму, опять же путем размышлений наедине с собой. «У меня есть свои идеи на этот счет». Ле Пен ее раздражает, но она считает, что те, кто его поддерживает, не столько расисты, сколько глупцы. Они не умеют рассуждать. Если они не могут найти работу, они считают, что это потому, что в стране слишком много иммигрантов. Или это люди, которые делают ложные выводы из-за какой-то неприятности в метро. Или это богатые люди, которых заботит только собственный физический комфорт. Если бы они встретили хороших людей, они бы их оценили. Франсин считает расизм частью повседневной жизни. С этим нужно бороться. В детстве у нее были ссоры, в основном с мальчиками, потому что мальчики больше расисты, чем девочки, но она чувствует, что может справиться с этим.

Несмотря на то что Франсин столько размышляет, часто она отвечает на вопросы так: «Я никогда себя об этом не спрашивала». Помимо смутной ностальгии по более простому образу жизни, большему общению с природой (тем не менее города ей нравятся) и более размеренному образу жизни – она готова отказаться от стиральных машин и шить одежду самостоятельно, – третий мир привлекает ее, но «без присущих ему проблем». У нее нет предложений, как решить эти проблемы. Она хочет быть психотерапевтом не для того, чтобы лучше узнать себя (она чувствует, что знает себя достаточно), и не для того, чтобы понять свою мать (то же самое касается и ее), а просто ради удовольствия от учебы и для того, чтобы потом помогать другим. Однако у нее есть конкретная цель. Она хочет быть счастливой. Это не значит быть счастливой, как другие люди. То, что они называют счастьем, она считает просто благополучием. Ощущение, которое интересует ее, ближе к экстазу, «эмоциональному подъему, наступающему время от времени, на короткий период, который невозможно вызвать намеренно». Но «спровоцировать» его можно, и она надеется добиться этого, создав семью.

Семья для нее – это муж, дети, красивый дом и всеобщее процветание. Разве не много на свете несчастных семей, включая ее собственную? Да, но она верит, что интеллект может решить эту проблему. «Должны быть семьи, хотя я никогда таких не встречала, где дети рассказывают о своих проблемах. Родители должны уметь решать проблемы своих детей». В ее собственном доме никогда не было никаких дискуссий, мать всегда была права. И она никогда не говорила о семье со своим парнем, которого эта тема не интересует, его волнует только успех в обществе. Но Франсин настаивает, что не все надежды возлагает на семью. Она говорит, что люди не понимают, что они хотят счастья. Она хочет того же. Семья лишь средство достижения счастья. Если не получится, она будет искать его другим путем.

К неудаче она тоже готова. Философия – один из ее любимых предметов в школе, и он заставил ее задуматься о том, о чем она раньше не задумывалась. Самый важный урок, извлеченный из этого курса, – не нужно бояться смерти. Если бы ей когда-нибудь пришлось пережить смерть в своей семье, она смогла бы справиться с эмоциями и не воспринимать это как трагедию. Таков путь Франсин к независимости. Она вполне может представить себе еще большую степень одиночества в этом мире.

Если справляться с жизненными трудностями значит усердно думать о них, нужно ли быть гением, чтобы делать это хорошо? С раннего возраста у Ольги были веские основания полагать, что она, возможно, гений. В двенадцать лет она гастролировала по СССР как шахматный вундеркинд. Казалось, что она вырастет гроссмейстером. Но когда она знакомилась с другими вундеркиндами, она думала, что они умнее ее, и в итоге решила, что никогда не достигнет вершины. Это разочарование, через которые прошли сотни миллионов детей, будь они гении или нет. Но даже настоящие, признанные гении расстраиваются из-за того, что они недостаточно умны. Действительно, чем умнее человек, тем больше целей остается вне его досягаемости.

Решив, что быть чемпионкой по шахматам – это не «серьезная профессия», Ольга пошла изучать математику и в ней тоже проявила исключительные способности, получив в итоге работу в одном из самых престижных учреждений в стране – в Академии наук. «Самое важное в моей жизни – это работа, она важнее моей семьи и детей». Она говорит это открыто в их присутствии, признавая, что ее отношение «не заслуживает восхищения». Быть математиком для нее – то же самое, что быть художником, это не рутинная работа. Это требует «интуиции», например чего-то вроде озарений, результаты которые затем необходимо доказать. Хорошим математиком не станешь при помощи лишь технических навыков. Награда – удовольствие от рассуждений. «Это как будто дурман. И лучший способ выбросить все остальное из головы». Гениям нелегко определить, о чем стоит думать, а о чем нет. У них репутация людей, полностью поглощенных работой. На самом деле творческое мышление представляет собой прямо противоположное: блуждание по неизведанной территории, поиск связей там, где их, казалось бы, нет. Гениев отличает убежденность в том, что однажды они найдут разгадку и выйдут из джунглей, они не боятся заблудиться.

До гласности главным в жизни Ольги была борьба с режимом – она была редактором подпольного журнала. Всех ее друзей арестовали. Продолжать выпускать издание больше было некому. «Я должна была это делать». Политика ее не интересовала, и она скептически относилась к тому, чего могут добиться диссиденты. Но она не могла вынести того, что исчезнет журнал, исчезнет все хорошее; а кроме того, люди имеют право получать информацию, как можно больше: «Я помешана на информации». Она знала, что тоже окажется в тюрьме, но не боялась, почти с фатализмом ждала этого, думая: «Тюрьма войдет в мой послужной список». Что же тогда могло ее напугать? «Я вообще ничего не боюсь».

Когда КГБ заклеймило ее как диссидентку, «у меня было больше свободы, чем у обывателя, который боится любого контакта с ними». Те, за кем охотится КГБ, постепенно выучивают его методы: она научилась распознавать, что безопасно, а что нет; враг страшен только тогда, когда о нем ничего не знаешь. Когда ее уже собирались арестовать, она сознательно забеременела, зная, что КГБ при всей своей безжалостности не сажает в тюрьму беременных женщин. Конечно, временами она испытывала физиологический страх – например, когда видела, как задерживают ее друзей; но, если бы даже их снова арестовали, она не колеблясь опять стала бы диссиденткой. «Сейчас жизнь лучше, я могу ездить за границу, могу зарабатывать». Эта способность отделять страх тела от страха разума было одной из основ героизма на протяжении веков.