Теодор Зельдин – Интимная история человечества (страница 85)

Его энтузиазм и веселость настолько впечатлили одного жокея, что он дал ему работу, но оказалось, что Антуан всего лишь фантазер. Он преувеличил, заявив, что разбирается в лошадях, и его уволили. Ему повезло устроиться на работу в супермаркет. Он приходит домой уставший, «особенно потому, что мне мало платят».

Теперь Викторин и Антуан женаты и у них есть красавица-дочь, Мелоди, поэтому им выдали двухкомнатную муниципальную квартиру в мрачном доме на окраине маленького городка. На стенах столько сырости и грибка, что их приходится каждый год оклеивать заново. Мебель такая, какую другие выбрасывают: стулья сломаны, обивка порвана, клеенчатая скатерть в дырах. Соседские дети здороваются с ними, но взрослые в целом этого не делают. Иногда другие родители заговаривают с Викторин и Антуаном о детях, но, когда они без ребенка, их не замечают. Прошлым летом они решили пойти на дискотеку, но их не пустили. Викторин боится ходить с мужем по улицам близлежащего Тура, атмосфера там кажется ей «удушающей». Люди говорят, что их дочь (она белая) хорошенькая, и спрашивают: «Где твой папа?» Когда Антуан отвечает, что ее отец он, они отворачиваются. Его «глубоко ранят» расизм и обидные речи Ле Пен.

«Я не против того, чтобы у других была более роскошная жизнь, – говорит Викторин, – я отвечаю за свой дом. Я могу делать здесь все, что захочу». Самое главное, что Мелоди счастлива. Мелоди – центр их Вселенной и источник радости. «Иногда я еще ощущаю себя одинокой, – говорит она, – но, когда я с ребенком, это бывает редко». И она чувствует, что муж тоже рад рождению ребенка, пусть ему и не нравится его работа.

Однако заводить еще одного ребенка они не планируют. Очень тяжело жить на единственную минимальную зарплату Антуана. «Мы затягиваем пояса ради Мелоди. Она на первом месте».

В Англии кольчатая горлица (Streptopelia decaocto) – любимая местная птица. Но на протяжении веков она обитала только в Азии. В начале ХХ века представители этого вида пересекли Босфор и поселились на Балканах. Между 1930 и 1945 годами она колонизировала Центральную Германию. К 1970 году она уже часто встречалась в Великобритании, Северной Франции и Южной Скандинавии. Затем ее заметили летящей на запад через Атлантику: возможно, она скоро станет своей и в Америке. Эксперты говорят, что такое внезапное распространение на три континента может объясняться генетической мутацией.

Парвин Махони тоже считает домом три континента. Изначально ее предки жили в Индии, а затем перебрались в Восточную Африку, где она и родилась. В возрасте десяти лет ее отправили в школу-интернат в Англии, и она видела своих родителей, оставшихся в Африке, только раз в два года. Она вышла замуж за адвоката-ирландца, обосновавшегося в Англии. Он устроился на работу в Страсбурге, в Европейский суд по правам человека. Их дети пошли во французскую школу. Старший выбрал в качестве первого иностранного языка немецкий и сейчас проводит неделю во Фрайбурге, в двуязычной немецко-французской школе.

Было время, когда людям для смены обстановки паспорта требовались не больше, чем птицам. Но с увеличением числа государственных чиновников появились возражения против переезда без документов, подтверждающих, что человек тот, за кого себя выдает, даже из города в город. Французская революция отменила паспорта, посчитав их несовместимыми со свободой личности, но они приползли обратно. Напрасно в XIX веке британцы просто отказывались брать с собой паспорта при посещении Франции, хотя закон гласил, что в противном случае их могут арестовать. Какое-то время на этот закон закрывали глаза и даже отменили его после революции 1830 года, уверовав в свободу. Однако шпиономания возвращается каждый раз, когда начинается война, и паспортный режим был восстановлен. В 1872 году британцы снова были освобождены от необходимости носить с собой паспорта и должны были просто расписываться при пересечении границы, но из-за мировых войн паспорта опять вернулись. Причина, по которой они еще существуют сегодня, конечно же, в том, что богатые страны боятся вторжения бедных людей, а диктаторы не хотят, чтобы уезжали их порабощенные граждане. Однако Парвин – одна из тех редких людей, кому удается с легкостью странствовать по миру, пользуясь паспортом, как крыльями.

«Когда я жила в Англии, я чувствовала себя англичанкой, и меня воспринимали как англичанку. Своих детей я тоже считаю англичанами. Дома мы говорим только по-английски». В Страсбурге дети нахватались французских привычек: вытирать тарелки хлебом, макать его в кофе, здороваться рукопожатием. Они играют по-французски. Но есть правило: дома нельзя говорить по-французски. Планируется, что они поступят в британский университет.

Что думают о Парвин окружающие? Мне сказали, что она «страсбурженка». Она говорит: «Мой дом там, где я нахожусь». Поначалу они думали, что проведут в Страсбурге всего несколько лет, но работа у мужа очень интересная, а она сделала себе имя и стала полезным гражданином. В первую неделю после приезда она говорила всем, кого встречала в Совете Европы, что намерена найти работу. Они смеялись. Некоторым женам везло, если их время от времени нанимали набирать или корректировать тексты. Они смеялись, когда она говорила, что надеется найти друзей-французов. Она возвращалась домой и плакала. «Этот город темнее самой темной Африки». Эльзасцам она, похоже, была не нужна. Все ее усилия добиться признания оказались тщетны. Она решила проявить инициативу: «Никто не скажет: “Похоже, ты иностранка, я бы хотел с тобой познакомиться”».

Поначалу Парвин и ее муж пытались вести себя как местные жители: они думали только о еде и говорили о ней, даже когда не ели: «Англичане больше шутят, меньше обсуждают политику». Парвин начала готовить, как страсбургские дамы, потому что ей больше нечем было заняться, «но мы стали толстыми и бедными, поэтому вернулись к английским привычкам». В то время, в середине 1970-х годов, страсбургские женщины казались ей людьми второго сорта: агенты по недвижимости, например, не воспринимали ее всерьез. Не теряя надежды, она пошла в университет изучать французский язык. Там одна дама предложила ей преподавать английский, на который был большой спрос. «Не говорите ерунды, – сказала Парвин. – Я никогда не преподавала». Мы тебе поможем, сказали они. Так они и сделали, и мир Эльзаса открылся перед ней.

Благодаря преподаванию она приобрела друзей. Но после рождения третьего ребенка она решила бросить работу. Ученики ее не отпускали: они приходили к ней домой на частные уроки. Она организовала дома что-то вроде школы английского языка, открытой в те часы, когда ее дети в школе. Ее дом стал местом встречи людей самых разных профессий: юристов, врачей, женщин, желавших выучить английский для коктейльных вечеринок, мужчин, мечтавших выучить английский за месяц и готовых заплатить любую цену. Налоговый консультант после консультации с логопедом, сказавшим ему, что у него «нет слуха к английскому языку», пришел к ней на уроки и освоил язык «за 210 часов»: налоговым консультантам приходится блюсти точность. Парвин выбирает, кого она будет учить, потому что они приходят к ней домой; это похоже на организацию небольших вечеринок для четырех, шести или восьми человек. Они читают тексты в зависимости от их интересов.

Главное, вокруг чего все вращается, – это любовь Парвин к своей семье, а преподавание она адаптирует под те часы, когда семья в ней не нуждается. Однако требуется большая подготовка; спрос вырос, поэтому люди теперь говорят ей: «Ты выглядишь усталой» или «У тебя проблемы в семье?» На самом деле все это стало возможно благодаря ее мужу: если бы он, как и другие ее знакомые мужчины, хотел получить свои тапочки и ужин, она бы не смогла это осуществить. «Если я хочу пойти куда-нибудь вечером, я говорю Полу: “Пожалуйста, покорми детей”, а он отвечает: “Хорошо, приятно провести время”. Муж-француз сказал бы: “Как, без меня?” Он бы потребовал еду. Ему нельзя сказать, чтобы он ел сэндвичи». (Французы не хвастаются своими сэндвичами, но, если бы существовал чемпионат мира по сэндвичам, они с американцами постоянно боролись бы за первенство.)

Теперь проблема в том, поглотит ли Парвин ее работа, хотя она и не честолюбива. Ее единственная цель – успех семьи. «Я не живу за счет своей работы. Я не могу отдать ей всю себя на сто процентов. Я хочу иметь возможность забыть все, увидеть семью; я не готова на слишком большие жертвы». Но ловушка технологий грозит за ней захлопнуться. Возможно, думает она, ей следует вложиться в наглядные пособия, слайд-проекторы, копировальные аппараты, расшириться, превратить преподавание в полноценный бизнес, найти помощников, стать консультантом. Будет ли у нее тогда больше свободы или меньше? Она подумывает о расширении, хотя единственный способ изменить себя – это меньше беспокоиться.

В данный момент она беспокоится о том, чтобы уметь вести интеллектуальные беседы с мужем и его коллегами: это сложнее, чем отвечать на вопросы ее детей по физике и химии, поскольку для этого она может просто прочитать их журналы раньше них. Она заставляет себя читать «Деньги» Мартина Эмиса: «Не могу в это вникнуть. Но я прочту. Я всегда делаю то, что решила. И я прочту ее еще и потому, что мне нравится спорить». До этого она прочитала «Костер тщеславия»[41]: как только она поняла сюжет, у нее не возникло никаких проблем – но и никаких сюрпризов роман не принес, что вызвало разочарование: «Я люблю уходить от реальной жизни. Работа тяжелая, поэтому вечером хочется заняться чем-то спокойным».