Теодор Томас – На последней странице (страница 12)
И когда инопланетянин порозовел, Ред Конолли закричал:
— Назови преступника, чье дело ты приписываешь мне!
— Вы преступник, потому что будите меня. А картину взял, — на мгновение задумался инопланетянин, — Боб Стилл, только неясно, зачем ему это понадобилось? Срезал ее и засунул за рядом висящую картину больших размеров.
— Зачем ему это понадобилось? — бормотал шеф полиции в растерянности, снимая наручники с Реда Конолли.
— А затем, — сказал, растирая онемевшие кисти, Конолли, — чтобы привлечь внимание общественности к инопланетянину, к тому, что его держат в полиции. Ученые, а не мы должны заниматься гостями, прилетевшими на Землю с других планет. Понятно?
— Понятно, — жестко перебил помощника Гарднер. — А теперь я приказываю вам найти и арестовать Боба Стилла.
Шеф полиции запер за коллегой дверь, внимательно посмотрел на уснувшего инопланетянина и достал из-под пиджака злополучную картину Антонелло да Мессины. Теперь можно быть спокойным. Купленный в обыкновенном детском магазине магнит начисто уничтожил биополе.
Гарднер любовался прекрасным золотистым колоритом, когда вдруг услышал за спиной насмешливый голос инопланетянина:
— Надеюсь, и мне кое-чего перепадет…
Александр Баумгартен
Окно
Погода стояла скверная, типично лондонский октябрьский вечер, сменивший такой же серый и дождливый день, и Хаткрофт, пожилой юрист, вернулся домой не в самом светлом расположении духа. Он тотчас же наворчал на экономку мисс Шелл за то, что та замешкалась с чаем, который вопреки обыкновению старых холостяков он предпочитал пить дома, а не в клубе, где просиживал все вечера. Филателия, клуб, беззлобные перебранки с экономкой составляли все его развлечения.
Нынешний вечер не сулил ничего привлекательного. Неровными шагами он мерил комнаты своей небольшой квартирки в высоком бельэтаже старого дома вблизи вокзала Виктории. Да, вечер погиб окончательно. Мысль эта привела его в такое уныние, что вскоре на журнальном столике появилась початая бутылка виски. Лицо Хаткрофта при этом выражало страдание праведника, сознательно идущего на смертный грех. И через полчаса бутыль была пуста, дождь за окном шумел еще сильнее, кресло удобно принимало тело, а до кровати было безмерно далеко. И Хаткрофт, как дитя, уснул в кресле.
Проснулся он не скоро и как-то удивительно легко. Чувствовал он себя на редкость покойно. Привстав, подтащил к окну свое кресло и сел в него бочком, чтобы лучше видеть безлюдный в столь поздний час широкий перекресток. По перекрестку ходили зубчатые тени от колеблемого ветром фонаря. Привыкнув к темноте, глаза его уверенно различали знакомые абрисы вывесок, газонов и низких оград. Хаткрофт заерзал, чтоб поудобнее пристроить колени, когда из-за угла шагнул плечистый полицейский, в котором юрист узнал постового Мак-Грегора. Тот шел размеренно, слегка придерживая шаг, потом остановился и нагнулся, словно что-то обронив. Но, странное дело, в поле зрения Хаткрофта осталось только туловище, а все, что было слева — голова и вытянутая рука, — исчезло как под ножом гильотины. Хаткрофт метнулся к правой створке — живой и невредимый Мак-Грегор стоял на перекрестке, поправляя чуть съехавшую набок каску. Но стоило юристу чуть-чуть сместиться влево, как полисмен вновь исчез. Хаткрофт вскочил и приник к правому стеклу. Его взору представилась привычная картина, ограды, площадка с пляшущим от ветра фонарем, все тот же дождь, полисмен на прежнем месте. За левой створкой все это таяло, как сновидение, и улицу заполняла мгла, едва подсвеченная мутным светом.
— Я положительно сошел с ума, — вслух подумал Хаткрофт.
Он вплотную придвинулся к левому стеклу: дождя там не было. Зато через площадь шли какие-то ряженые: на одном была форма морского офицера двухсотлетней давности, а на втором кирпичный фрак. Через мгновение к ним присоединился третий, и тотчас же вся троица забралась в бесшумно подъехавшую карету. Тут юриста осенило, что он за все это время не слышал ни звука: все свершалось как в немом кино, лишь из-за правой створки упорно доносился перестук реальных капель. Хаткрофт закрыл глаза, а когда снова открыл, то с ним приключился шок. Со стороны вокзала приближался мистер Уилберри, бывший владелец табачной лавки из дома напротив, на похоронах которого Хаткрофт сам был восемь лет назад. Увидев, как покойный привычным жестом отворяет дверь магазинчика, юрист что было сил налег на раму. Окно с треском распахнулось. На улице было светло, фонарь больше не дергался на проводе, не видно было никаких следов Уилберри и мерзкой желтоватой мглы. Рассвет был так красив, что у юриста отлегло от сердца, и быстрым четким шагом, не подымая глаз на дьявольскую створку, он проследовал в спальню, где тотчас погрузился в сон.
Весь следующий день в конторе он ломал голову, как бы ему поделикатнее порасспросить экономку, что случилось с окном, но когда он вернулся, в расспросах уже не было нужды: в кабинете пахло свежей оконной замазкой, а мисс Шелл сияла торжеством:
— Я вам еще вчера хотела признаться, что разбила стекло в кабинете. Правда, тут же заменила его, нашла в подвале старое. Такое толстое, зеленоватое, какое-то крапчатое, но подошло как по мерке. А сегодня я вызвала стекольщика, он вставил новое.
— А где же то, зеленоватое? — слабым голосом спросил Хаткрофт.
— Я отдала его стекольщику. Оно вам было нужно?
Немного помолчав, юрист махнул рукой и еле слышно прошептал:
— Да нет, наверное, так лучше.
Сокращенный перевод с польского Т. Казавчинской
Джон Браун
Человек, который говорил с картиной
Ты, конечно, понимаешь, что даже мысль, будто разговариваешь с картиной, — нелепость? Правда, Джером?
— Само собой, — ответил Джером.
— Надеюсь, ты не забрал себе в голову, будто и вправду можешь разговаривать с картиной? — осведомился дядя Гарри.
— Кто его знает, — откликнулся Джером. — Мне известно одно — я слышу голос. И все тут.
— О, разумеется! — отозвался дядя Гарри. — Раз тебе чудится голос, идущий от картины, тут уж ничего не поделаешь.
— Нечего остроумничать! — огрызнулся Джером.
— Ну что ты, мой мальчик, — усмехнулся дядя Гарри. — А знаешь, в чем твоя беда, Джером? Нет? Я тебе скажу. Ты свихнулся — вот она, Джером, твоя беда. Уж конечно, доктора, эти умники-разумники, наверняка выискали для этого словечко помудрее. Но как там ни назови — суть одна. В мое время не мудрили. Сказали бы просто и ясно: ты свихнулся, да и запихнули бы в соответствующее место.
— Но я вовсе не свихнулся! — выкрикнул Джером. — А ты же знаешь, я советовался с психиатром.
— Конечно! — сказал дядя Гарри. — Выложи он так вот напрямик, что ты свихнутый, да ты бы перепугался до смерти, и поминай как звали. Чего же ему пациента-то терять? Ты — «эмоционально неуравновешенный» или «галлюцинируешь под влиянием стресса». Наслушался я всех этих выдумок.
— Нет, мой врач совсем не такой, — заупрямился Джером. — Я ему все рассказал, и он очень, очень мне сочувствовал.
— Так уж и все рассказал? — полюбопытствовал дядя Гарри. — И про то, что человека убил?
— Нет! Про это-то, конечно, не сказал!
— Уж я думаю. Ты только и сказал ему, что с тобой разговаривает картина. Но не объяснил, что это портрет человека, которого ты убил. Очень бы тебе этот добряк-доктор посочувствовал, выложи ему это!
— Я решил, что подробности ему знать неважно.
— Очень даже важно. Одно дело, он считает, что все это так вот вдруг — раз, два, три — и хлоп: с тобой говорит картина. Тут он станет исследовать твою психику. А объясни ему, что это портрет человека, которого ты убил, он бы не сомневался, что говорит не картина — твоя совесть.
— Подумаешь, совесть! Чушь одна и чепуха!
— Конечно, совесть. Будь у тебя тогда совесть, ты бы подсыпал какой-нибудь быстродействующий наркотик, а то подмешал медленный и болезненный.
— Да откуда же мне знать, как действуют наркотики? Я-то их не глотаю.
— Нет, Джером, не глотаешь. Но ты парень сообразительный. И жадный. Ух, какой жадный! Да, я тебя еще не поздравил с успехом — мастерски ты подделал подпись на завещании. Долго тренировался?
— Месяца три.
— Отлично сработано. Но знаешь, вся эта сообразительность тебе сейчас не поможет. Денежками-то, которые унаследовал, тебе так и не попользоваться. Ты ведь и сам это знаешь, а, Джером?
— Почему это не попользоваться? — поинтересовался Джером.
— Потому что психиатр, умник этот, разумник, засадит тебя в сумасшедший дом из-за этих разговоров с картиной.
— Да он и в мыслях того не имеет!
— Не имеет? Я что, ослышался: ты ведь говорил горничной, будто завтра идешь в больницу сдавать анализы?
— Ну, иду, но это самые обычные анализы. Такие всегда делают.
— Ты так считаешь? Ну да не расстраивайся, — ласково успокаивал дядя Гарри. — Если тебя туда запрячут, я приду навещу.
— Еще чего! — Джером повернулся и пошел прочь.
— Джером! — В голосе дяди Гарри прозвучала новая, повелительная, нотка.
Джером вернулся.
— Полицию, Джером, ты надул здорово, ничего не скажешь, — сказал дядя Гарри, — но уж не думаешь ли, что удастся улизнуть от моего возмездия?
Джером выругался и зашагал прочь от портрета дяди Гарри.
Перевела с английского И. Митрофанова
Морис Ролан
Пять долгих часов
— Можно еще кофе?