Теодор Гладков – Невозвращенец (страница 25)

– Институт этот возглавляю всего два года, раньше работал в Новосибирске. Но с трудами Егорова знаком давно, лично знаком лет десять, он приезжал к нам в академгородок. Да и потом приходилось встречаться. Однажды вместе выезжали в составе делегации специалистов в Швецию.

– Что вы можете сказать о нем как об ученом и о человеке?

Ракитянский явно рассердился, но сдержался, в голосе только явно прозвучали язвительные нотки:

– Все то, что я неоднократно писал о нем в характеристиках. Отказываться от своих слов, пока меня не убедят в обратном строго доказанными фактами, не собираюсь. А именно: Егоров талантливый, настойчивый в достижении цели, которую, кстати, умеет точно выбрать, исследователь, трудолюбивый, щепетилен предельно – в научных вопросах, в быту мы не сталкивались.

В отличие от академика Шевчук говорил спокойно, негромко, но достаточно твердо и убежденно:

– Саша, извините, Александр Иванович работал в моем отделе лет двадцать: начинал старшим лаборантом, вырос до заведующего лабораторией. У нас, прошу заметить, эту должность замещают, как правило, доктора наук. Когда меня четыре года назад избрали секретарем парткома, ему доверили отдел.

– Значит, эти четыре года, последние то есть, вы общались с Егоровым лишь по общественной линии? – уточнил Марков.

– Что вы! – всплеснул руками Шевчук. – Вовсе нет! У нас не принято уходить на чистое секретарство, хотя эта должность и освобожденная. Я по-прежнему веду в отделе Егорова одну из своих старых тем. По части деловой – присоединяюсь полностью к сказанному нашим директором. Могу добавить, что всегда считал его человеком порядочным и честным, предателем не представляю…

Шевчук достал из кармана большой клетчатый платок и вытер разом вспотевший высокий лоб. Он волновался, видно было, что очень переживал случившееся. Потом тяжело вздохнул, спрятал платок обратно в карман и подвинул к Маркову увесистый скоросшиватель.

– Вот просмотрите, здесь характеристики на всех наших товарищей, выезжавших в последние годы в зарубежные командировки. Там, где на Егорова, я сделал закладки.

Как и следовало ожидать, все характеристики были только положительными. А какими они и могли быть, если их составляли те же самые руководители, которые командировали своего сотрудника за рубеж? Вздохнув, Марков отодвинул в сторонку абсолютно бесполезную папку. Он уже давно убедился, что все характеристики, за исключением служебных или научных аттестаций, – никому не нужные бумажонки, реликт не самых лучших наших времен.

– Я хотел бы поговорить с теми сотрудниками института, кто ближе других знал Егорова, – попросил Марков.

– Мы предвидели такую просьбу, – сразу откликнулся Шевчук и передал следователю лист бумаги. – Вот список. В первой колонке те, кто сейчас в институте. Во второй – отсутствующие, кто в отпуске, кто в командировке. Мы перейдем сейчас в мой кабинет, и вы можете встретиться с теми, с кем считаете нужным.

– Спасибо. Напоследок я хочу задать один вопрос вам, Владислав Генрихович, – он повернулся к хозяину кабинета, прикуривавшему очередную сигарету.

– Пожалуйста.

– Почему ваши коллеги забаллотировали Егорова на выборах в члены-корреспонденты академии?

– А кто вам сказал, что его забаллотировали? – с нескрываемым недовольством ответил вопросом на вопрос академик.

– Ну, во-первых, об этом заявил сам Егоров. Во-вторых, я смотрел оба списка в «Известиях». В первом среди кандидатов было три фамилии по вашему отделению: Егоров, Бобров и Болтянский. Во втором, избранных, – фигурирует фамилия Боброва. Вакансия, помнится, у вас была тоже лишь одна.

– Вот так рождаются слухи, уж извините за резкость, – раздраженно заявил Ракитянский. – Членкоровская вакансия была действительно лишь одна. Кандидатов выдвинуто действительно трое. Только никто Егорова не забаллотировал. Он сам уже после публикации в «Известиях» снял свою кандидатуру. Выдвигал его, к слову, наш институт. Прокатили Болтянского – ни для кого не секрет, что в науке он пустоцвет.

Марков был изумлен и даже растерян несколько. Но почему же Егоров заявил, что именно провал на выборах сыграл роль той последней капли, что переполнила чашу его терпения? Почему?

Академик словно угадал готовый сорваться с губ майора вопрос.

– Почему Егоров бухнул такую глупость, не ведаю. Может, ее тамошние писаки сочинили?

Может быть, может быть… Но тамошние писаки могли сочинить эту глупость только в том случае, если какую-то информацию о выборах все-таки получили от самого Егорова.

– Позвольте задать еще несколько вопросов, – обескураженно спросил Марков. – А чем вы объясняете, что Егоров снял свою кандидатуру? Что он сказал?

– Ничем не объясняю, – словно отрезал академик. – Самоотвод дело личное, он мне ничего по этому поводу не говорил, а я не спрашивал.

– Может быть, Егоров опасался соперников и решил избежать… – Он замялся в поисках слова помягче.

– Вы хотели сказать – провала? – снова угадал Ракитянский. – Ни в малейшей степени. Ну, Болтянский, как я уже сказал, вообще не конкурент. Что же касается Боброва, то у него шансов пройти было никак не больше, чем у Егорова. Научный потенциал обоих весьма высок и приблизительно равен. Будь у нас две вакансии, я бы лично голосовал за обоих. Полагаю, что оба бы и прошли.

– В своем заявлении Егоров, – припомнил Марков, – назвал Боброва выскочкой в науке, креатурой академика-секретаря вашего отделения.

– Чушь собачья! – уж совершенно не по-академически выругался Ракитянский. – Я не читал этого заявления Егорова, но теперь совершенно убедился, что или Александр Иванович в самом деле спятил в этом паршивом Бредене, уж не знаю с чего, или это заявление ему, точнее, за него кто-то состряпал. Валентин Михайлович Бобров и Егоров прекрасно знали цену друг другу. Насколько мне известно, они и дружили с незапамятных времен. Что же касается академика-секретаря, то все обстоит как раз наоборот. Он никогда не скрывал, что больше симпатизирует как раз Егорову.

Словно для того, чтобы дать время своему директору поостыть, в разговор снова вступил Шевчук.

– Я хорошо знаю и Боброва. С Егоровым он учился одновременно в институте, кажется, даже в одной группе. Вместе к нам распределились. В соавторстве сделали свои первые работы. Затем их пути разошлись. Валентин Михайлович лет семь назад, сразу после защиты докторской, получил приглашение в ленинградский институт, занимающийся проблемами сугубо оборонного значения. И Егорова приглашал к себе перейти, Александр Иванович не согласился, уж не знаю почему.

Затем Шевчук добавил, что, насколько ему известно, Бобров, когда приезжал в Москву, гостиницу никогда не заказывал, останавливался только у Егоровых.

– А кто родственники Боброва? – спросил Марков. – В заявлении был намек, что весьма высокопоставленные…

Если академик на подобный вопрос рассердился, то Шевчук рассмеялся.

– Да какие там высокопоставленные! Я председательствовал на собрании, когда Валентина Михайловича в партию принимали. Отец был старшина-сверхсрочник, сапер, погиб при разминировании на Смоленщине чуть не в пятидесятом году. Мать бедствовала с ребенком без образования и профессии. А родители жены, запамятовал, как зовут, колхозники пензенские. Сейчас, поди, пенсионеры уже. И Егорову это известно куда лучше, чем мне…

Простившись с академиком, Марков перешел в кабинет Шевчука на том же четвертом этаже. Первой, по списку, Шевчук пригласил Марию Степановну Долгушину, сам же, прихватив какие-то бумаги, деликатно удалился в соседнюю просторную комнату, в которой, судя по длинному столу, проводились заседания институтского парткома.

Долгушина была дамой лет за сорок, тщательно следящей за своей фигурой и внешностью. К женщинам таким майор относился с уважением и пониманием, но и с некоторой опаской. В мыслях, высказываниях и поступках они бывали непредсказуемы. Держалась Долгушина с достоинством, правда, несколько более подчеркнутым, чем требовалось. Видимо, Шевчук предупредил ее о предстоящей встрече, потому что, едва присев на предложенное кресло, она уверенно заявила:

– Вас интересует бегство Егорова за границу. Не так ли?

– Почему бегство? – осторожно спросил Марков.

– А как иначе это можно квалифицировать? Бегство… То есть измена, предательство! Бросить Родину, которая дала ему все – образование, работу, положение…

Глаза Долгушиной воинственно блеснули за чуть притененными стеклами красивых очков, похоже, французского происхождения, как, впрочем, и духов.

– Подождите, Мария Степановна, – прервал ее Марков. Он уже понял, что имеет дело с классическим типом изобличительницы в каждом ближнем как действительных, так и мнимых пороков. – Ни вы, ни я пока не вправе давать столь безапелляционные оценки Егорова. Для этого мы не располагаем фактами. Вы, насколько мне известно, проработали с Егоровым несколько лет. Расскажите мне, что вы о нем знаете.

– Пожалуйста! – с каким-то вызовом передернула плечами Долгушина, – Только можно, я закурю?

– Да, конечно. Геннадий Васильевич человек курящий и в обиде на дым не будет.

Марков подвинул к Марии Степановне большую хрустальную пепельницу, предварительно высыпав из нее в корзину старые окурки. Долгушина достала пачку «Явы», щелкнула зажигалкой, нервно и жадно сделала подряд несколько затяжек. Потом заговорила. Быстро, не давая никакой возможности прервать себя хоть словом.