Теодор Гладков – Невозвращенец (страница 27)
Естественно, Марков спросил некоторых своих собеседников о контактах Егорова с иностранцами. Пушко припомнил, что в разговоре с ним Егоров как-то упомянул одного профессора, прекрасно говорящего по-русски. Он предлагал Егорову перевести на немецкий язык и издать в ФРГ его последнюю монографию. У этого человека была польская фамилия, которую Пушко не запомнил.
Фактик был крохотный, за ним могло ничего злокозненного не стоять, поскольку речь шла о монографии открытой, но, за неимением пока ничего другого, Марков взял его на заметку.
Утром следующего дня следователь отправился в тот район Ленинского проспекта, который москвичи по старой памяти называли Большой Калужской. Здесь в одном из домов, построенных еще в пятидесятые годы, жила семья Егорова. Жена ученого, Лидия Валентиновна, выглядела измученной и растерянной. Не нужно было быть великим психологом, чтобы понять – эта женщина и понятия не имела, что ее муж перед поездкой на Запад намеревался остаться там навсегда.
– Он очень любил сына. Сережа у нас единственный. Он второй год служит на Северном флоте, служит хорошо, был сфотографирован у знамени корабля. Саша очень этим гордился. Позавчера Сережа звонил, плакал…
– Ваш муж переписывался с иностранными коллегами?
– Да, ему часто приходили письма из-за границы. Отвечал через институт. Из дома посылал только личные телеграммы, поздравлял с юбилеями, Новым годом. Считал неприличным делать это за казенный счет.
– А дома у вас бывали иностранные ученые?
– Года четыре назад были супруги из Чехословакии. Оба металлурги, преподают в каком-то институте в Брно. Саша рецензировал их учебник.
– А письма от иностранцев у вас сохранились?
– Конечно. Александр Иванович очень аккуратный человек. Он хранит все письма. Они у него разложены по годам, иностранная корреспонденция отдельно от советской. Сейчас я покажу…
Лидия Валентиновна вышла в соседнюю комнату и вскоре вернулась с пластиковым, явно не отечественным скоросшивателем.
– Вот, возьмите, пожалуйста.
Работа над письмами заняла у Андрея полдня. Пригодилось хорошее знание английского. Немецкие тексты с листа перевел капитан Юрий Осипов, также занимающийся делом Егорова. Он вел работу с только что вернувшимися с конгресса металлургов членами советской делегации.
Писем и цветистых открыток, в большинство рождественских, в скоросшивателе было под сотню. Здесь же были оплаченные счета за международные телеграммы: на каждой твердым почерком Егорова сверху было помечено, по какому именно поводу послана.
Писем из Бредена за последние пять лет оказалось шестнадцать. Одиннадцать – на прекрасном русском языке. Подписаны Майклом Квятковским. Видимо, тем самым ученым с польской фамилией, о котором говорил накануне Пушко. Марков позвонил в отдел внешних связей института. Ему сообщили, что Майкл Квятковский – профессор-металлург Бреденского технологического института. Дважды приезжал в Советский Союз. В последний раз совершил довольно продолжительную поездку по стране, посетил Минск, Липецк и Днепропетровск. Сопровождал его сотрудник отдела внешних связей института Владислав Михайлович Орлов. Марков сразу же договорился с ним о встрече в ближайшие дни.
Теперь можно было спокойно выслушать рассказ Осипова – тот по поручению Маркова беседовал с доцентом Московского института стали и сплавов Пастуховым. Он входил в состав советской делегации и, между прочим, в Бредене жил с Егоровым в одном гостиничном номере.
Борис Сергеевич Пастухов, как выяснил Осипов, знал Егорова давно, со студенческих времен, учился на одном факультете, но двумя курсами был моложе. По просьбе Осипова доцент вспомнил все неофициальные и кулуарные встречи Егорова с зарубежными коллегами, которым он был свидетель. В третий и четвертый раз всплыла уже знакомая чекистам фамилия.
После одного из секционных заседаний Пастухов увидел в коридоре Егорова, беседующего с невысоким лысоватым мужчиной лет шестидесяти. Борис Сергеевич подошел к ним. Мужчина тут же попрощался с Егоровым и удалился.
– Кто это? – чисто механически спросил Пастухов.
– А-а! Профессор Майкл Квятковский, из местного института. Ученый средней руки, но компанейский парень. К тому же хорошо говорит по-русски. В двадцатые годы, когда он был ребенком, его родители из Западной Белоруссии эмигрировали в Бельгию…
Разговору этому Пастухов тогда особого значения не придал. Вспомнил о нем через два дня уже в связи с обстоятельствами чрезвычайными. В тот вечер они с Егоровым собирались пойти в кино, посмотреть шумевший тогда на Западе супербоевик «Рембо». Они уже были одеты, когда раздался телефонный звонок. Из обрывков разговора Пастухов понял, что кто-то приглашает Егорова поужинать. Тот вначале отказывался, но потом сдался. Повесив трубку, Александр Иванович виновато сказал:
– Ты уж извини, Борис Сергеевич. Звонил Квятковский, – помнишь, я тебе о нем говорил, – уговорил меня с ним поужинать, а то он завтра вечером улетает в Париж и не сможет со мной проститься. Не сердишься?
– Ладно, ладно. Я прекрасно могу сходить в кино и один. Желаю приятного времяпровождения. А где вы ужинаете?
– В «Казачке»…
«Казачок» был русский ресторанчик неподалеку от гостиницы. В городе ресторанчик был довольно популярен благодаря так называемой русской кухне, к которой местные жители наивно относили в равной степени московский борщ, украинские галушки и кавказский шашлык. По вечерам в нем играл маленький оркестр, музыканты были все как один уроженцы города Риги, выехавшие лет десять назад из СССР по израильской визе, но благоразумно осевшие на полпути – в Бредене. Репертуар у них был, что называется, классический: «Очи черные», «Бублики», «Семь сорок» и, разумеется, «Катюша-Казачок».
После сеанса Пастухов прогулялся с полчаса по ночному городу и в номер вернулся около часа. Егорова еще не было, и он, не дожидаясь соседа, лег спать. Часа в четыре утра Пастухов проснулся от жажды и увидел, что постель Егорова пуста… Тогда Борис Сергеевич решил разбудить руководителя делегации профессора Самойлова. Профессор со сна не сразу понял, в чем дело. Когда понял, немного разволновался, но никаких мер решил пока не принимать. Он не исключал, что Егоров, если ужин затянулся, мог остаться переночевать у Квятковского.
Утром Самойлов и Пастухов встретили Квятковского в холле здания, где проходили заседания секции. Егорова с ним не было. Когда Самойлов спросил его, где Александр Иванович, он очень удивился, даже встревожился. Сказал, что ничего не понимает. Они действительно засиделись в «Казачке» до закрытия, то есть до двух часов ночи, после чего поехали по домам на такси. Квятковский высадил Егорова у подъезда отеля, помахал ему на прощание рукой и поехал дальше, к себе. Правда, он не видел, вошел ли Егоров в подъезд или нет.
Немедленно Самойлов тут же из холла позвонил советскому консулу в Бредене. В гостинице Егоров так и не появился. «Казачок» открывался в час дня. Консул Малышкин в сопровождении Пастухова поехал туда. Владелец подтвердил, что два господина, говорившие по-русски, по описанию – Квятковский и Егоров, действительно ужинали у него. Показал копию счета, подписанного Квятковским. Сообщил также, что по просьбе последнего вызвал такси. Нет, не по телефону, а просто вышел на улицу и остановил первую же проезжающую мимо машину с фонариком на крыше. Нет, на номер внимания не обратил. Запомнил только, что у машины были литые резиновые бамперы, такие устанавливаются только на дорогих шведских автомобилях марки «вольво». В Бредене на них разъезжает добрая треть всех таксистов.
По просьбе консула портье отеля, принявший утром дежурство, позвонил своему предшественнику. Заспанным голосом тот сообщил, что последним гостем, которому он около часа ночи открывал дверь, был русский профессор Пастухов. Нет, он хорошо помнит, что проживающий с ним в одном номере профессор Егоров в ту ночь в отель не возвращался.
А в шесть часов вечера в газетах появилось сообщение о просьбе Егорова предоставить ему политическое убежище…
Как вел себя профессор накануне своего исчезновения из отеля? Пастухов совершенно твердо заявлял, что ничего необычного в поведении или разговорах его соседа не было. Какого-то волнения или возбуждения также не замечал.
Квятковского Пастухов больше не встречал – он действительно улетел в Париж.
Референту отдела внешних связей Орлову было под тридцать. Высокого роста, широкоплечий, статью и осанкой он походил на спортсмена-десятиборца. В отделе начал работать четыре года назад сразу после окончания иняза. Квятковского Орлов запомнил очень хорошо – по веселому характеру, а также свободному владению русским, белорусским и польским языками. Однако при всей своей общительности тот ничего о своем происхождении, родителях не рассказывал.
– Владислав Михайлович, – спросил Марков, – вам не запомнилось что-нибудь необычное в его поведении? Вспомните все детали вашей поездки.
Орлов ненадолго задумался.
– Сначала меня удивило, что он просил включить в маршрут Минск. Там ничего интересного по его профилю нет. Потом решил, что, возможно, его что-то связывает с этим городом. Может, детские воспоминания. В Днепропетровске, например, он из номера, если был свободен, не выходил. А в Минске наоборот. Порой исчезал на полдня. Может быть, он жил раньше в этом городе? У меня даже сложилось впечатление, что он там кого-то разыскивал.