Теодор Гладков – Невозвращенец (страница 24)
Рамки журналистских жанров очень скоро перестали удовлетворять Полянского, и он, в свободные от службы часы, стал писать книги под псевдонимом «Василий Тимофеев».
В 1985 году вышла в свет его первая страноведческая книга «Таиландские встречи». В следующем году в сборнике «Кровь на черных тюльпанах» – приключенческая повесть «Замена в Бангкоке». 1987 год – в соавторстве с Г. Кротовым – политический детектив о сикхском сепаратизме «Святое дело». 1991 год – в соавторстве с Т. Гладковым – приключенческая повесть «Невозвращенец» в сборнике «Чекисты рассказывают». 1992 год – в сборнике «Профессия – разведчик» – повесть о Джордже Блейке «Опасный туннель». В 1996 и 1997 годах вышли первый и второй тома «Путеводителя КГБ по городам мира», для них Алексей Иванович написал очерки о Бангкоке и Дели. Последние несколько лет жизни полковник внешней разведки России Полянский работал над книгой о «железном сталинском наркоме», выходные дни проводил в библиотеках, рылся в архивах, по зернышку собирая куцую информацию о Николае Ежове (книга эта выпущена издательством «Вече»). Увы, 28 сентября 1998 года мой друг скоропостижно скончался на пятьдесят втором году жизни…
Корпуса Института экспериментальной металлургии располагались на обширной территории в новом районе Москвы. Еще лет двадцать назад здесь была деревушка, от которой если что и сохранилось, так это название чахлого сквера – Дубки, разбитого на месте, где шумел когда-то настоящий лесок. Закрепленная за отделом машина уже с неделю обреталась в ремонте, и Маркову пришлось добираться до института более часа, что называется, своим ходом. Сначала на метро с двумя пересадками, а потом еще минут двадцать в переполненном автобусе, который пришлось долго ждать на холодном октябрьском ветру.
За девять лет работы следователем Комитета государственной безопасности ему впервые довелось принять к производству столь необычное дело. Несколько дней назад западные газеты опубликовали краткое сообщение о том, что находившийся в одной европейской стране советский ученый, доктор технических наук Александр Иванович Егоров обратился к местным властям с просьбой предоставить ему политическое убежище. Сообщение дружно, словно сговорились, повторили все зарубежные «радиоголоса».
Егоров в составе делегации советских ученых приехал в небольшой город Бреден на международный симпозиум по металлургии. Симпозиум продолжался ровно неделю. В первый же день Егоров выступил на нем с основным докладом советской делегации, а в последний, как сообщили газеты, явился в полицейское управление со своей просьбой, ставшей главной сенсацией местной прессы за последний год.
Вслед за кратким сообщением информационного характера в печати появилось уже значительно более пространное заявление Егорова, выдержанное в духе самых скверных традиций «холодной войны» – антисоветское дальше некуда.
Обязательный набор ругани Маркова никак не заинтересовал. Стандарт он и есть стандарт, давно набивший оскомину. Профессиональное внимание следователя привлекли мотивы, которыми Егоров конкретно объяснял свой переход на Запад именно в эту поездку. Марков подсчитал, что ранее Егоров выезжал в капиталистические страны семь раз и вел себя там во всех отношениях безукоризненно. А теперь вдруг…
Марков, едва получив заявление Егорова, сразу выделил из словесной высокопарной шелухи основной мотив, который, судя, во всяком случае, по опубликованному тексту, толкнул ученого на столь серьезный поступок, – обида, смертельная, как выражались в старину, обида. Его, Егорова, большой, даже выдающийся вклад в науку в Советском Союзе по достоинству не оценили. В частности, его кандидатуру забаллотировали на очередных выборах в члены-корреспонденты Академии наук СССР.
Собственное заявление Егорова сопровождалось комментарием видного западного политического обозревателя, известного давней приверженностью к «твердой линии» по отношению к СССР и всему «Восточному блоку». Со ссылкой на личную беседу с Егоровым комментатор утверждал, что СССР выступает за контроль над вооружением обычного типа только потому, что сам уже располагает такими видами оружия, по разрушительной силе приближающимися к ядерному, которые вообще никакому контролю не поддаются. Егорову якобы это хорошо известно из первых рук, поскольку он в качестве эксперта неоднократно консультировал советскую делегацию на переговорах по разоружению.
После этого первого комментария, послужившего как бы запальным шнуром, в западной прессе поднялась большая шумиха. В правых газетах появились призывы к правительствам отказаться от участия в Международной конференции по разоружению, которая должна была состояться через несколько месяцев в Швейцарии.
Посольство СССР обратилось к местному Министерству иностранных дел с просьбой разрешить сотрудникам консульского отдела встретиться с Егоровым. Через день последовал ответ, что Егоров от встречи наотрез отказался.
Только тогда следственный отдел, в котором работал майор Марков, принял к производству дело в отношении гражданина Егорова Александра Ивановича, подпадающее под признаки, предусмотренные статьей 64-а Уголовного кодекса РСФСР: «…бегство за границу или отказ возвратиться из-за границы в СССР…»
Шестьдесят четвертая «а» – суровая статья. Наказание по ней предусматривало лишение свободы от десяти до пятнадцати лет с конфискацией имущества и возможной ссылкой до пяти лет, а в случае нанесения значительного ущерба государственным интересам СССР – и смертную казнь.
Получив распоряжение начальства заняться делом Егорова, Марков в восторг не пришел. И не только потому, что в душе был противником смертной казни и многолетних сроков лишения свободы. Просто он понимал, что если ученый действительно изменил Родине, то до суда дело просто не дойдет и никакого приговора не последует. Значит, и работа его, с формальной точки зрения, никакого смысла иметь не будет. Но это только с формальной точки зрения. А если – не измена? Если непродуманный шаг, вызванный состоянием аффекта? Если через несколько дней Егоров спохватится и сам ужаснется тому, что натворил? Если к тому же не наломает дров, не сожжет всех мостов, то есть не выложит там, на Западе, всего того, что держит в памяти?
Та же шестьдесят четвертая содержала и глубоко гуманный пункт «б»: «Освобождается от уголовной ответственности гражданин СССР, завербованный иностранной разведкой для проведения враждебной деятельности против СССР, если он во исполнение полученного преступного задания никаких действий не совершил и добровольно заявил органам власти о своей связи с иностранной разведкой».
Но существовал еще ряд юридических тонкостей, которые Марков помнил твердо и которых намерен был придерживаться неукоснительно. Дело в том, что сам по себе отказ вернуться на Родину означал измену лишь тогда, когда за границей невозвращенец начинал заниматься деятельностью, враждебной СССР. Таковой, например, может быть выдача государственной или военной тайны, активные антисоветские выступления и т. п.
Вот и выходило, что в любом случае тщательное расследование всех обстоятельств, связанных с невозвращением Егорова, было не служебной формальностью, а серьезной работой, наполненной глубоким смыслом. И любая предвзятость по отношению к Егорову, в пользу ли, против ли его, была равно недопустима.
Изучив предварительно все предоставленные в его распоряжение документы и материалы, Марков решил первым делом отправиться в институт, в котором проработал много лет Егоров, чтобы побеседовать с сослуживцами и коллегами ученого.
Многоэтажный административный корпус института, похоже, был построен совсем недавно. Со двора еще не успели убрать битый кирпич, обрезки водопроводных труб, заляпанные бетоном доски и кучи прочего строительного мусора. Да и внутри здания еще не выветрились запахи свежего дерева, масляной краски и олифы.
Кабинет директора находился на четвертом этаже. Его уже ждали – возможно, пока он поднимался на лифте, позвонили из бюро пропусков. Во всяком случае, едва он вошел в просторную приемную и представился, помощник тут же распахнул перед ним тяжелую дубовую дверь с надраенной до блеска латунной табличкой: «Академик В.Г. Ракитянский».
Высокий худой мужчина лет шестидесяти пяти, потушив в пепельнице сигарету и тряхнув седой шевелюрой, поднялся с кресла и вышел навстречу Маркову.
– Садитесь, Андрей Ильич, – сказал он после крепкого рукопожатия и указал рукой в сторону ровной шеренги строгих стульев. На одном из них сидел уже полный лысоватый мужчина средних лет. Поднявшись, он протянул руку и представился:
– Шевчук Геннадий Васильевич, секретарь парткома института. – Подумав, добавил: – Одно время был непосредственным начальником Егорова. Правда, довольно давно…
Академик не стал дожидаться вопросов посетителя.
– Случай с Егоровым, – сразу, не отвлекаясь на словесную разминку, заявил он, – нас всех обескуражил. Не знаем, что и думать. Словно дурной сон. Будь на его месте кто другой, подумал бы, скорее всего, о приступе острого умопомешательства…
– Вы давно знаете Егорова, Владислав Генрихович? – задал первый вопрос Марков, поняв, что академик свое мнение, в сущности, уже высказал.