Теодор «Эйбон» – Церемонии (страница 84)
– Смотрите, чтобы он не упал, – окликнула ее Минна и показала на поднос, который опасно накренился на сторону. Потом она вышла из комнаты, снова склонив голову на пороге.
Ей нужно было помыть посуду. В крошечном домике не было проточной воды, так что Минна взяла висящее рядом с рукомойником ведро и вышла наружу, к колонке. Схватившись за ручку, принялась энергично ее качать. Руки женщины были сильными, как у мужчины. По небу у нее над головой пронеслась падающая звезда.
Из дома донесся грохот разбитой посуды.
Осколки разбитой плошки поблескивали в луже каши. Перевернутая кружка лежала на половике. Минна отметила все это прежде, чем увидела Ханну, наполовину выпавшую из кровати. Губы старухи растянулись в гримасе, глаза выпучились, скрюченные пальцы хватались за горло. Из разинутого рта донесся последний предсмертный хрип.
Минна была сильной девушкой, ей уже доводилось видеть смерть. Она не закричала. Она схватила Ханну за плечи, потрясла ее, похлопала по бледному помертвевшему лицу, поискала сердцебиение. Все напрасно.
– Милосердный Господь, – прошептала она, – в бесконечной доброте своей прими душу сестры Ханны. Аминь.
Потом женщина аккуратно уложила покойницу на кровати, накинула ей на лицо одеяло и наклонилась, чтобы убрать осколки и пролитые еду и молоко. Она закричала, только когда подняла чашку. На половике извивалось крошечное белое существо не толще детского пальца.
Три часа утра. Здание спит. Снаружи в темноте стучит по асфальту холодный дождь. Фонарь на углу отражается в маслянистой луже. Далекие столбы скрываются в тумане.
В слабо освещенном подъезде никого нет. Босиком, в мешковатых штанах и рубашке, с небольшой сумкой инструментов в руках Старик крадется по лестнице в подвал. Перед ним открывается лабиринт коридора: в углах лампочки в металлических сетках, потолок нависает всего в футе над головой, как будто придавленный тяжестью здания. Откуда-то доносится гудение громадных механизмов.
Старик вытащил вставную челюсть, его губы безвольно обвисают. Бетонный пол холодит ноги. Он торопливо крадется мимо серо-стальных дверей в прачечную, кладовую и комнатку, где управдом хранит швабры и ведра. Вот, наконец, и дверь с надписью «Не входить». Старик нетерпеливо сует в скважину самодельный ключ и поворачивает его. Дверь распахивается.
За ней темно; механический гул становится громче. Старик протягивает внутрь руку и включает свет. Внизу у основания железной лестницы стоит громадный агрегат.
Топка. Она заполняет комнату как чудовищное металлическое дерево, путаница труб поднимается из ее сердца и расползается по потолку как ветви.
Закрыв за собой дверь, Старик сбегает по ступеням, склоняется перед ней как в молитве и вываливает вещи из сумки. На пол выпадают отвертка, потом гаечный ключ и плотные асбестовые перчатки.
Чтобы снять стальную пластину на металлическом боку, нужна всего минута. Внутри ровным синим светом горит газ; рев пламени напоминает шум водопада. Сейчас горелки работают не в полную силу, – на улице лето, и топка греет только воду для жильцов, – но температура все равно невероятно высока. Когда Старик откладывает в сторону металлический прямоугольник, лицо ему обжигает волна раскаленного воздуха. В свете газа черные полосы на его коже кажутся солнечными лучами.
Отступив туда, где не так жарко, он достает из кармана обломок голубого мелка и начинает торопливо выводить на полу круги, потом круги в кругах. Рисунок выходит грубым – ничего похожего на каббалистическую звезду или тетраграмматон. У него есть глаза, язык и когти. Он напоминает какое-то животное, что-то первобытное, похожее на змею, что свернулась, прикусив собственный хвост.
Рисунок готов. Старик поднимается по ступеням и выключает свет. Теперь подвал освещает только сияющая драконьим пламенем пасть печи.
Старик останавливается на самой границе рисунка, снимает просторную рубашку и мешковатые штаны и голышом вступает в круг; у него мягкое розовое тельце, безволосое, как у младенца. Он закрывает глаза, глубоко вздыхает и начинает танец.
Поначалу двигается неуклюже, потом все увереннее. Внезапно раскидывает руки и начинает прыгать с ноги на ногу во все более сложном ритме. Из беззубого рта вырываются негромкие восторженные хрипы и череда бессвязных слов.
Старик все танцует и танцует, крепко зажмурив глаза, пальцы рисуют у него над головой древние фигуры. Ноги и пальцы двигаются все быстрее, поток слов становится непрерывным. На покрытом потом теле пляшут жутковатые отблески мерцающих синих огней. Старик кланяется, подскакивает, кружится сначала по-девчоночьи, но все быстрее и быстрее, и вот уже вертится дервишем, его крошечный сморщенный член подскакивает, полная грудь оседает и трясется, как у женщины. Хрипы становятся все громче, превращаются в завывание, потом в пронзительный вопль.
И с последним криком все кончено. Его посещает видение. Старик без сил опускается на пол и ложится навзничь, головой в центр круга; тело все еще дрожит, руки подергиваются после танца. Он открывает глаза и смотрит на пламя, но видит куда больше. Он видит все, что нужно.
Дхол наконец прибыл. Он уже на месте.
И он свободен.
Шестнадцатое июля
Солнышко сегодня греет, небо голубое, облака кучерявые, дует приятный летний ветерок – все в таком духе. В подобные дни людям положено радоваться жизни. Было бы идеально, если бы не насекомые.
Проснулся довольно рано. Над лужайкой летают бабочки, кошки играют в догонялки. Бвада так и не вернулась, что только к лучшему. Сарр ремонтирует крышу амбара и сбивает с карнизов клубки гусениц, Дебора пропалывает сад, подрезает розовые кусты и развешивает белье на просушку. Сельские жители всегда находят себе занятие.
И мне тоже стоит заняться делом. Я на ферме уже три недели, но не написал ни слова для своей диссертации. И упражнения тоже запустил. Не делал их вчера и пока не собрался сделать сегодня.
Боже мой, три недели! Трудно поверить. Даже здесь, если остановиться и присмотреться, время пролетает стремительно. Уже прошла половина июля, и я практически чувствую жаркое дуновение августа, как будто за ближайшим холмом меня поджидает что-то громадное и сердитое…
С крыши Старик обозревает громадный обреченный город, раскинувшийся под ним. Улицы заливает солнечный свет, в спину дует горячий ветер. Снизу до него долетает шум автомобилей, человеческие голоса, свист ветра над Гудзоном. Его внимание привлекают детские крики с площадки в соседнем квартале; Старик перегибается через парапет, чтобы поглядеть, что происходит. Внизу дерутся двое детей. Мальчишка покрупнее прижал меньшего к земле, держит его плечи коленями и шлепает, шлепает, шлепает по лицу под собой…
Старик упирает локти в парапет, кладет голову на ладони и с улыбкой ждет слез. А вот и они – он заметил блеск. Старик улыбается шире, все его лицо озаряется. На секунду, пока небольшое облако заслоняет солнце, тени сдвигаются, и его кожа кажется белой как мел, тело превращается в каменную гаргулью.
Потом чудовище сдвигается с места и пропадает. Старик поднимает взгляд от площадки к темно-зеленой линии в центре города.
Этой ночью ему предстоит там кое-что сделать. Ему и женщине. Он готов. И она тоже будет готова, когда придет время, ибо сегодня она наденет платье второй жертвы.
Прошлой ночью танцевал он.
Этим вечером придет ее черед.
Уже ночь, и я устал. Днем долго сидел на солнце с «Приключениями Артура Гордона Пима». Мухи мешали сосредоточиться, но я решил немного подзагореть. Должно было получиться неплохо (сейчас в зеркале трудно понять, свет слишком слабый).
Но до меня внезапно дошло, что я все равно не общаюсь ни с кем, кроме Поротов, так с чего бы мне беспокоиться о собственной внешности? С Кэрол мы, скорее всего, увидимся еще не скоро, а ради Деборы нет смысла прихорашиваться.
Безлунная ночь, отчего звезды только выигрывают.
Одна вещь меня тревожит: вернувшись к себе после ужина, я решил развеяться после удушающих ужасов саги По, всех этих пиратов, трупов и каннибалов и почитать что-нибудь ненавязчивое – и протянул руку за сборником рассказов Саки.
Я
Но этим вечером Саки там не было. Я нашел его под буквой «С».
Мелочь, разумеется. Совершенно незначительная деталь. Не заметил, чтобы какие-то другие вещи были не на месте. Ничего не пропало. Но это значит, что сегодня кто-то побывал в моей комнате и перерыл мои книги (и, может быть, другие вещи), но не знал, как на самом деле зовут Саки.
Не могу поверить, что это были Сарр или Дебора. Они всегда с большим уважением относились к моему уединению. Кроме того, когда бы они успели? Не припомню хоть раз за весь день (кроме ужина, разумеется), когда я не находился бы в комнате или рядом с флигелем.