Теодор «Эйбон» – Церемонии (страница 61)

Порот улыбнулся.

– Друг мой, эта конструкция используется вот уже тысячи лет без всяких изменений. Вам нужен серп. Он меньше и держится одной рукой. Лежит у меня в доме.

– Отлично, – сказал Фрайерс неискренне. – Это будет моим следующим занятием. – Он вернул косу Пороту. – На сегодня с меня хватит уроков фермерства. Думаю, пора становиться естествоиспытателем.

Он помахал рукой и пошел прочь. Порот посмотрел ему вслед.

– Только берегитесь щитомордников. Говорят, в этом году лес ими кишит. На прошлой неделе брат Мэтт видел парочку милях в трех ниже по течению. Не стоит ворошить всякие норы и кусты или переворачивать камни.

Фрайерс замер и подозрительно уставился на землю.

– А что, если он меня укусит?

Порот пожал плечами и занес косу, готовясь к работе.

– Вы не умрете, – сказал он. – Но удовольствия от этого никакого. – И он принялся ритмично и уверенно размахивать косой.

Фрайерс с куда меньшей уверенностью направился дальше вниз по течению. Он знал, что Порот с удовольствием рассказывает всякие ужасы и ему, вероятно, нравится нервировать гостя из города, но его исследовательский пыл все равно поугас.

Хуже всего оказались комары. Возле дома их было не очень много, но воздух над ручьем буквально гудел. Фрайерсу приходилось безостановочно от них отмахиваться. Еще кругом были гусеницы, толстые зеленые, которые лопались, если на них наступить, и мелкие желтые, свисающие с каждого дерева на невидимых ниточках. Несколько раз Фрайерсу приходилось снимать очки, потому что между стеклами и глазами застревали какие-нибудь жучки или листья.

Примерно сотню ярдов трудно было понять, где заканчиваются поля и начинается лес. Приходилось держаться поближе к ручью. Фрайерс пробирался по едва заметной тропинке вдоль берега; вокруг нее теснился непроходимый подлесок. Поначалу он радовался, что прихватил с собой определитель, и то и дело останавливался и рассматривал цветы – те, что не успел затоптать.

Присев на корточки, он опознал бутоны болотного гибискуса, который помнил по «Запрещенным играм», и цветок под названием зверобой продырявленный; книга без особой нужды рекомендовала не употреблять его в пищу. Судя по всему, в лесу было полно ядовитых растений. Фрайерс тщательно запомнил трехдольчатый листок ядовитого плюща. В какой-то момент, заметив крупный, экзотический на вид цветок, он решил было, что отыскал какую-то редкую черную орхидею, но это оказалась всего лишь «скунсовая капуста», она же – симплокарпус вонючий. Вскоре повсюду стали видны громадные кусты того же растения; Фрайерс решил, что в этом есть что-то поучительное.

К этому времени ему надоело выискивать новые названия. Лес сгущался, высокие деревья образовывали арочный свод, заслоняющий солнце. Пытаясь следовать по течению ручья, Фрайерс все углублялся в заросли сквозь ветви, которые преграждали путь и хлестали его по лицу, и наконец обнаружил, что придется промочить ноги. Тропинка окончательно пропала, и подлесок подступил к самому берегу. Джереми закатал штанины и неуверенно опустил в воду одну ногу в кеде, потом другую. Вода была холодной, как в роднике, и он вообразил себе ледяные пещеры глубоко под землей. Фрайерс стиснул зубы и пошел дальше. Вскоре холод как будто отступил; либо он к нему привык, либо ступни совершенно занемели. Впереди через ручеек, будто мост, перекинулась невысокая арка из гнилых стволов и лиан. Фрайерс пригнулся и прошел под ней, шлепая кедами по воде.

Дальше поток сворачивал на запад, и за аркой образовался небольшой круглый пруд с песчаными берегами. Вокруг росли изящные дубы, корни которых скрывались под поверхностью. Сюда явно приходили на водопой животные, на мокром песке остались следы: одни – определенно, олень, другие – то ли лиса, то ли собака какого-нибудь фермера. Фрайерс пожалел, что не взял с собой определитель следов. Вряд ли удастся отыскать их по памяти.

Он пошел вперед, гадая, отчего место кажется таким знакомым. Может быть, оно ему приснилось?

Он вышел в самый центр пруда; вода поднялась выше лодыжек. Вокруг слышались только редкие выкрики птиц, перекликающихся высоко в кронах деревьев. Воздух звенел от их голосов.

Отчего-то Фрайерс почувствовал себя недостойным, грязным, как будто он сам и есть та скверна, из-за которой подняли крик птицы. Внезапно он ощутил работу собственного тела: маслянистые выделения из пор, шум проходящего сквозь ноздри воздуха, мерзость города, прицепившуюся к волосам, мерзость своей собственной плоти, мерзость глубоко в себе самом. Ему не следовало здесь находиться. Его разуму, человеческому разуму – да и любому другому – не было здесь места. Этот пруд не предназначался для мыслящих существ. Мысль его оскверняла. Фрайерс ощутил чужеродность обуви у себя на ногах: ткань, краска, резина; городская грязь, что его породила. Он опустил взгляд, чтобы осмотреть себя, и увидел, как у лодыжек плещется вода, а в ней – отражается он сам.

Одно мгновение два существа – городской житель и лесной человек – рассматривали друг друга. И на одно мгновение прекратились все звуки, все движение. И он в полный рост растянулся в пруду.

Потом Фрайерс встал. По плечам и волосам стекала ледяная вода. Он снова услышал, как кричат птицы, от ярости или восторга – не разобрать, увидел проникающие сквозь листву золотые лучики солнца. Его охватило страстное желание; необъяснимая сила потянула на запад. И когда он, как игла компаса, безошибочно повернулся в нужном направлении и посмотрел на запад со своего места в центре пруда, деревья как будто расступились. Фрайерс увидел серебряную полоску ручья, уходящую вдаль, в самое сердце леса, туда, где бывали только звери да птицы. Глядя на нее, он и хотел, и боялся идти дальше, и внезапно его охватила такая усталость, что он развернулся, выбежал из ручья и в изнеможении упал на песок.

К вечеру на небе снова собрались облака. В воздухе витало предчувствие дождя. Фрайерс глубоко вздохнул, поднялся на ноги и направился домой, сообразив наконец, где видел оставленный позади пруд. В игре «Диннод», на карте под названием «Пруд». Сходство было пугающим.

Весь оставшийся день небо оставалось серым, но дождь так и не прошел. Ночью все звезды прятались за облаками.

После дневной прогулки я так проголодался, что за ужином согласился на вторую порцию пирога. Вот тебе и сила воли! Не удивлюсь, если к концу лета наберу еще несколько фунтов.

Сарр с Деборой казались встревоженными. Думаю, нам всем недоставало Кэрол. Или, может, все дело в погоде, в ощущении, которое обычно возникает перед дождем: как будто все напряженно ждут чего-то затаенного. И уж точно они ни разу так не срывались на кошек, как сорвалась сегодня Дебора. Всю прошлую неделю она пыталась убедить Сарра надеть кошкам на шеи бубенчики: она жалеет всех мышек и птичек, которых они убивают. И когда Тови явился в кухню с полной пастью перьев, из которых торчала единственная желтая лапка, у Деборы чуть не случился припадок. Она схватила нож и погналась за котом вниз по крыльцу и почти через весь огород, но потом наконец остановилась и с пристыженным видом вернулась на кухню. На секунду мне показалось, что она всерьез собирается его прирезать.

Поздравил Поротов с Днем независимости, но это не произвело на них особого впечатления. Они считают этот день в первую очередь торжеством в честь вооруженных сил, юбилеем войны и поводом поотлынивать от работы. В Гилеаде определенно нет никакого ощущения праздника; среди остальных дней в году этот выделяет только поверье, которое с мрачным видом процитировал Сарр: «в июле месяце, четвертого числа да кукуруза по колено наросла». Увы, из-за того, что он взялся за посев так поздно, кукуруза не достает и до лодыжек! Неудивительно, что он такой мрачный.

Но, думаю, я сумел поднять настроение, рассказав о своих дневных приключениях, то есть о своей прогулке. Пороты, кажется, интересовались каждой деталью – так родители расспрашивают ребенка о том, как прошел его день в школе. Уверен, оба они много раз ходили по этой тропинке, ведь она проходит прямо через их поля. С другой стороны, мне всегда было интересно слушать о том, как гости города провели первый день в Нью-Йорке, и, полагаю, они испытывали то же удовольствие от возможности увидеть знакомое окружение свежим взглядом. Так что я расстарался как мог, чтобы их не разочаровать: преувеличил свою нелюбовь к насекомым и страх того, что я оказался в лесу наедине со змеями, волками и трясинами. Может быть, немного и перестарался, но, думаю, их это позабавило.

По крайней мере, Дебору. Она сказала, что в следующий раз мне стоит сунуть за ухо веточку блоховника; якобы он отгоняет самок комаров (кусаются именно самки). Пообещала срезать для меня несколько веточек – она выращивает блоховник у себя в саду.

Не уверен, что Сарр всегда понимал, что я шучу, и, вполне возможно, втайне меня презирал. Впрочем, у меня возникло подозрение, что в основном он за меня беспокоился. Только к лучшему, – с невероятно серьезным видом заявил он, – что я остановился у изгиба, ведь зайди я на пару миль вглубь леса дальше по течению, оказался бы в болотистой глуши, где легко заблудиться. Сразу за болотом, по его словам, начинаются земли, где по ночам иногда можно заметить над землей клубы пара и болотного газа, блуждающие огни и деревья, которые обычно не растут в этих местах, – тот самый Закуток Маккини, о котором вчера говорили в магазине; там, где были убиты две девушки.