Теодор «Эйбон» – Церемонии (страница 60)
За обедом Дебора, как обычно, смеялась, болтала и в целом отлично проводила время, ей явно недоставало компании, но Сарр все больше замыкался. К концу вечера он стал похож на одного из их котов, – таким же молчаливым, задумчивым и невозмутимым. Может быть, из-за того, что я по глупости спросил у него про убийства…
– Видит Бог, Джереми, – сказал он, – вы знаете об этом больше меня. Подобные вещи мне просто неинтересны. В тридцать девятом, и уж тем более в тысяча восемьсот девяностом году меня еще на свете не было. Слышал, у моей матери было какое-то предчувствие об убийстве в тридцать девятом, но сам ничего не знаю наверняка. Она тогда была совсем ребенком. Я уже говорил: некоторые считают, что у нее есть дар.
Фрайерс кивнул.
– В данном случае он явно не помог.
– Видимо, нет, – ответил Порот. Он казался немного расстроенным. – Мать редко рассказывает об этом случае. Подозреваю, он все еще не дает ей покоя.
– Больше всего меня занимают легенды, которые рождаются из подобных происшествий, – сказал Фрайерс. – Как я понимаю, теперь считают, что в лесу, где произошли убийства, водятся привидения.
Порот пожал плечами.
– Кое-кто в это верит. Я же никогда не придавал значения подобным рассказам – они, скорее всего, рождаются из ошибки. Но в них может быть и доля истины. Мы можем только гадать.
Фрайерс решил, что ему нравится мысль о том, что где-то поблизости есть привидения. Отличная история, чтобы рассказать на занятиях, пример современных суеверий.
Кэрол смотрела на Порота с сочувствием.
– Значит, вы не верите в привидения?
– Наоборот, – ответил он. – Я отлично знаю, что они существуют, также, как куриные яйца, светлячки или ангелы. Только вряд ли они остаются в лесу.
Про себя Фрайерс понадеялся, что еще как остаются.
Кэрол хотела выехать около семи, чтобы преодолеть грунтовку и добраться до Гилеада при дневном свете, но часы в доме Поротов отставали, а свои я оставил тут, так что она отправилась в дорогу не раньше восьми, когда уже начало темнеть. Надеюсь, она нормально доберется до города. Она ужасно нервничала.
Жаль, что она уезжает. Я так и не сумел достаточно с ней сблизиться, и теперь не знаю даже, когда она снова сможет сюда выбраться. В ней есть искренность, которой недостает большинству нью-йоркских девушек. Рядом с ней я чувствую себя как подросток, что вовсе не так плохо, как кажется, особенно для тридцатилетнего старика.
«Да ладно, – говорит противный голосок в голове. – Тебе просто хочется потрахаться».
Может быть. Эх. Возможно, в следующий раз следует встретиться в городе, на моей территории, а не на чьей-то еще.
После того как она уехала, вернулся к себе и попытался работать. Начал читать «Мельмота-скитальца» преподобного Чарльза Роберта Метьюрина. Текст сильный, но после книги Льюиса католические ужасы уже порядком надоели. Тут есть чем порадовать ценителей сцен жестокости: матери прижимают к себе изъеденные червями трупики детей (видимо, без этого готические произведения существовать не могут), а помирающим от голода заключенным приходится есть своих подружек (это что-то новенькое). Но инквизиции давно нет, все злодеи померли, и книга может разве что привести в ярость. Несомненно, роман будет как раз кстати, когда придет время утренних отжиманий, – адреналин творит чудеса! – но в остальном он достаточно бесполезный.
Вот уж не думал, что однажды стану болеть за папистов. Видимо, это все из-за Кэрол.
Теперь уже жалею, что не сделал никаких заметок о том рассказе «Белые люди», который Кэрол забрала с собой. Я уже почти все позабыл, а то, что приходит на память, кажется спутанным и однообразным. В одном из сборников нашелся еще один рассказ Мэкена: лондонского клерка по имени Дарнелл посещают загадочные видения древних городов, лесов и холмов.
Рассказ написан замечательно, в нем есть настоящее волшебство, но отчего-то у меня начали блуждать мысли. Прочитав примерно половину, я опустил взгляд и увидел на подушке, прямо у себя под носом какое-то тощее существо, что-то среднее между сверчком, пауком и лягушкой. Заметив мой взгляд, оно застрекотало, запрыгало из стороны в сторону, принялось щебетать, визжать и грозить крошечным кулачком – и тут я проснулся. Книга лежала там же, где я ее оставил, а в окно бился громадный, рогатый как дьявол белый мотылек.
Теперь уже, наверное, полночь, и эта ночь самая холодная. Вот что странно: весь день стояла жара, но к вечеру похолодало. Здесь так сыро, что перепады температуры ощущаются острее. Кэрол жаловалась, что из-за этого ей прошлой ночью приснился кошмар, но не захотела ничего рассказывать.
Только что проверил: да, уже за полночь. Теперь у меня за спиной тридцать лет. Куда-то подевался еще один день рождения. Куда уходят все эти сволочи?
Четвертое июля
Трудно было догадаться, что этот день – праздничный. Утро было сумрачным и сырым. Фрайерс выбрался из постели и начал ритуал утренних упражнений. Вчера он их пропустил, и отчего-то сегодня заниматься было сложнее. Вместо того чтобы сделать на одно отжимание больше, чем в прошлый раз, он едва смог сделать на одно меньше.
Фрайерс потратил почти все утро за «Мельмотом», но к полудню его уже тошнило от трупов, а от путаного сюжета начинала кружиться голова. Все эти рассказы в рассказах, вложенные один в другой, – по отдельности они стали бы отличными заданиями для студентов, но вместе были просто утомительны. Он с радостью отложил книгу и сделал перерыв на обед. Дебора работала в саду под присмотром нескольких кошек помоложе, но приготовила для гостя еду: салат с яйцом, имбирные коврижки и высокий стакан с молоком. Фрайерс пообедал, рассматривая рекламу семян в «Домашних известиях».
Когда он вышел из кухни, оказалось, что погода прояснилась и с небес уверенно светит солнце. Утренняя сырость постепенно отступала, становилось теплее. Фрайерс рассеянно оглядел свою комнату в надежде развеяться. Взгляд остановился на вазе с розами; на фоне зеленоватых стен темно-красные цветы казались яркими, как языки пламени.
Цветы… Не худшая мысль. Фрайерс натянул кеды, взял «Определитель диких растений» и отправился на прогулку.
Спускаясь по склону заднего двора, он решил, что пойдет вдоль небольшого ручейка и проследит, куда тот течет. По его воспоминаниям, вода, пробив извилистое русло на север, через заброшенные поля, похоже, исчезала в лесу. Как раз отличное место для начала исследований. На мелководье он заметил с десяток мелких серебристых рыбок; несколько мертвых плавали брюхом кверху и лежали в грязи на берегу. Лягушек, которых он слышал прошлой ночью, нигде не было видно. Вероятно, они весь день спят; Фрайерс надеялся, что он сам сумеет уберечься от такой привычки.
У первого поворота ручья до него донеслись свист и шорох. Порот – высокий силуэт на фоне солнечного света, склоненная голова, упрямо стиснутые зубы – размахивал косой, расчищая поле от сорняков. Он напомнил Фрайерсу статиста из какого-нибудь фильма Эйзенштейна. Или Мрачного жнеца, когда выпрямлялся.
При приближении Фрайерса фермер остановился.
– Добрый день, – окликнул он гостя. – Куда это вы собрались?
– Просто гуляю.
Порот ухмыльнулся.
– Не хотите попробовать? – То ли приглашающе, то ли вызывающе протянул он косу.
Фрайерс вздохнул.
– Чего бы не попробовать. Надо же узнать, чего мне недоставало в жизни. – Он продрался сквозь высокую траву и взял у Порота косу.
– Держите ее вот так, – сказал фермер, поворачивая лезвие в правильное положение, – и работайте вот… – Он показал руками, – …так.
Вцепившись в косу как в ручки велосипеда, Фрайерс нацелился на травяную кочку и взмахнул орудием. Длинное, сияющее на солнце изогнутое лезвие без всякого вреда просвистело мимо и чуть не воткнулось ему в ногу.
– Вы слишком сильно размахиваетесь, – сказал Порот; если неуклюжесть гостя его и позабавила, он хорошо это скрыл. – Не нужно так изгибать тело.
Фрайерс попробовал еще раз. Он управлялся с инструментом так же неумело, но лезвие зацепило верхушки сорняков и начисто их срезало.
– Вы ее здорово наточили, – заметил Фрайерс, глядя на косу с куда бо́льшим уважением.
Порот сунул руку за пазуху и извлек длинный прямоугольный камень.
– Острая как бритва, – заверил он. – Я правлю лезвие раз десять за день. Но лучше держать его повыше: если зацепите камень, косу можно будет разве что выкинуть. А мне еще работать и работать.
Фрайерс поднял лезвие повыше, но так удерживать косу оказалось еще труднее, слишком много нагрузки приходилось на плечи. После нескольких взмахов они начали болеть.
– Ох! – сказал Фрайерс. Удовольствие от первых успехов успело улетучиться. – Эту штуковину следовало бы делать поменьше, а лезвие – полегче. Мне не нравится эта конструкция. Не размахнешься как следует, не сбив себя с ног.