Теодор Адорно – Minima Moralia. Размышления из поврежденной жизни (страница 52)

151. Тезисы против оккультизма.

I. Склонность к оккультизму есть симптом инволюции сознания. Оно утратило силу мыслить безусловное и выносить обусловленное. Вместо того чтобы за счет работы понятия дать определение им обоим в их единстве и различии, оно смешивает их, не делая различий. Безусловное становится фактом, обусловленное – непосредственно сущностным. Монотеизм разлагается, становясь второй мифологией{370}. «Я верю в астрологию, потому что не верю в Бога», – ответил один из участников американского социально-психологического исследования. Вершащий суд разум, в свое время возвысившийся до понятия единого Бога, теперь, кажется, вовлечен в его падение. Дух разъединяется на духов и за счет этого утрачивает способность распознавать, что духов не существует. Завуалированная тенденция к беде, присущая обществу, дурачит свои жертвы ложным откровением, феноменом-галлюцинацией. Напрасно они надеются, что во фрагментарной осмысленности этого феномена смогут взглянуть в глаза всеохватному року и устоять. После тысячелетий просвещения человечество, чье господство над природой в виде господства над людьми превосходит по степени ужаса всё, чего они когда-либо опасались со стороны природы, вновь накрывает паника.

II. Вторая мифология более неистинна, чем первая. Первая была отложением уровня знаний, свойственного составлявшим ее эпохам, в каждую из которых сознание предстает несколько более свободным от слепой природной взаимосвязи, чем в предыдущую. Вторая же, искаженная и предвзятая, помещает однажды добытое знание о себе прямиком в общество, в котором из-за всеохватных отношений обмена пропадает как раз та стихийность, обуздать которую считают себя способными оккультисты. Взгляд корабельщика, обращенный к диоскурам, одушевление деревьев и источников – при всем нездоровом оцепенении перед необъясненным – были исторически соизмеримы с опытом субъекта, полученным от взаимодействия с объектами. Однако возрожденный анимизм как рационально утилизируемая реакция на рационализированное общество, практикуемая в ярмарочных балаганах и консультационных кабинетах ясновидящих всех мастей, отрицает отчуждение, о котором он сам свидетельствует и за счет которого живет, и словно суррогат подменяет собой неналичествующий опыт. Из того, что товар стал фетишем, оккультист делает крайне последовательный вывод: угрожающе опредмеченный труд корчит ему бесчисленные бесовские рожи из каждого предмета. То, о чем позабыли в мире, сконцентрировавшемся до продукта, – а именно, что его произвели люди, – вспоминается фрагментарно, навыворот, добавляется как некое существо в себе к в-себе-бытию объектов и приравнивается к нему{371}. Поскольку объекты эти охладели в лучах разума, утратили видимость одушевленности, постольку одушевляющее начало, их социальное качество, обретает самостоятельность как природно-сверхприродное, как вещь среди вещей.

III. Откат к магическому мышлению в эпоху позднего капитализма ассимилирует это мышление путем адаптации его к позднекапиталистическим формам. Сомнительно-асоциальные феномены на полях системы, жалкие попытки подсматривать сквозь щели в ее стене хотя и не позволяют увидеть ничего из того, что было бы за ее пределами, но зато тем явственней демонстрируют силы распада внутри нее. Те малые мудрецы, что запугивают клиентов, восседая перед хрустальным шаром, – это игрушечные модели мудрецов великих, держащих в своих руках судьбу человечества. Само общество так же погрязло во вражде и интригах, как обскуранты из Общества психических исследований{372}. Гипнотическое воздействие, которое оказывают оккультные явления, похоже на тоталитарный ужас: в сообразных сегодняшнему дню процессах одно переходит в другое. Усмешка авгуров разрослась до издевательского смеха общества над самим собой; оно наслаждается непосредственной материальной эксплуатацией душ. Гороскоп соответствует адресованным народу директивам кабинетных чиновников, а мистика чисел подготавливает к восприятию управленческой статистики и картельных цен. Сама интеграция оказывается, в конце концов, идеологией дезинтеграции на группы власти, которые истребляют друг друга. Кто попал в них, тот пропал.

IV. Оккультизм – это рефлекторная реакция на субъективацию всякого смысла, дополнение к овеществлению. Если объективная реальность предстает живым людям глухой, как никогда прежде, то они стремятся извлечь из нее смысл с помощью заклинаний. И смысл этот без разбора видится в первом попавшемся, сколь бы дурным оно ни было: разумность действительного, с которой уже толком не всё в порядке, подменяется вертящимися столами и лучами, испускаемыми кучками земли. Отбросы мира явлений превращаются в больном сознании в mundus intelligibilis[112]. Это почти что предстает спекулятивной истиной, подобно тому, как Одрадек{373} у Кафки предстает почти что ангелом, – и всё же в позитивности, которая исключает медиум мысли, это лишь варварское заблуждение, субъективность, опустошенная от самой себя и потому не опознающая себя в объекте{374}. Чем предельнее гнусность того, что выдают за «дух», – а ведь во всем, что более одушевленно, просвещенный субъект незамедлительно узнал бы себя, – тем в большей степени обнаруженный там смысл, который сам по себе полностью отсутствует, становится бессознательной, навязчивой проекцией если не клинически, то исторически распадающегося субъекта. Он хотел бы уравнять мир с собственным распадом – вот откуда вся эта его бутафория и злая ворожба. «Читает третья по руке, / Беду мою читает»{375}. В оккультизме дух стонет во власти собственных чар, словно человек, видящий дурной сон, когда его муки возрастают по мере того, как он чувствует, что грезит, но при этом никак не может проснуться.

V. Сила оккультизма – как и фашизма, с которым оккультизм связывают мыслительные схемы наподобие тех, к каким прибегают антисемиты, – не просто носит патологический характер. Она заключается, скорее, в том, что нуждающееся в истине сознание мнит, будто может ухватить в более мелких спасительных средствах, как бы в покрывающих образах, некое смутным образом присутствующее знание, которое намеренно скрывает от него всякого рода официальный прогресс. Это знание того, что общество, исключая, в сущности, возможность спонтанного изменения, тяготеет к тотальной катастрофе. Реальное сумасбродство отражается в сумасбродстве астрологическом, которое выдает непроницаемую взаимосвязь отчужденных элементов – ведь нет ничего более чуждого, чем звезды, – за знание о субъекте. Угроза, которая вычитывается из расположения звезд, похожа на угрозу историческую, которая продолжает вращаться как раз в сфере бессознательного, бессубъектного. То, что все люди – будущие жертвы некоего целого, которое они сами же и образуют, они способны вынести, только отделяя это целое от себя и перенося его на нечто похожее на него, но внешнее ему. В той жалкой бессмыслице, которой они поглощены, в бессодержательном ужасе они дают выход бессмысленной жалости, вопиющему страху смерти, однако продолжают вытеснять его, что совершенно необходимо, если они хотят жить дальше. Разрыв в линии жизни, указывающий на затаившийся рак, представляет собой обман только там, где предполагают его присутствие, то есть на ладони индивида; там, где оккультисты не ставят диагноза, то есть в отношении коллектива, подобный диагноз был бы верен. Оккультисты небезосновательно ощущают притягательность по-детски монструозных естественнонаучных фантазий. Путаница, которую они создают между своими эманациями и изотопами урана, – это, на деле, предельная ясность. Лучи мистики – скромное предвестие технического излучения. Суеверие есть познание, поскольку оно охватывает единым взором шифры деструкции, рассеянные по поверхности общества, – и оно глупо, поскольку при всем своем влечении к смерти еще цепляется за иллюзии: надеется получить от преображенного, перемещенного в небеса общества ответ, который может быть дан лишь в отношении общества реального.

VI. Оккультизм – это метафизика для дураков. Подчиненность медиа так же неслучайна, как и апокрифичность, нелепость откровений. С самого появления спиритизма потусторонние силы не поведали ничего более значимого, чем приветы от умершей бабушки, да пророчества о дальней дороге. Отговорка, будто мир духов не может сообщить бедному человеческому разуму больше, чем разум в состоянии воспринять, столь же нелепа; это вспомогательная гипотеза параноидальной системы: lumen naturale[113]{376} всё же удалось продвинуться несколько дальше, чем поездка к бабушке, и если духи не хотят этого замечать, то они – всего лишь неотесанные кобольды, с которыми лучше прервать всякие сношения. Примитивно-естественное содержание сверхъестественной вести обнаруживает ее неистинность. Гоняясь там, в вышине, за утраченным, они натыкаются лишь на собственное ничто. Чтобы не выпасть из серой повседневности, в которой они, будучи неисправимыми реалистами, чувствуют себя как дома, смысл, которым они подпитываются, приравнивается к бессмыслице, от которой они бегут. Дурная магия ничем не отличается от дурного существования, которое она озаряет своими лучами. Вот почему она так облегчает жизнь трезвомыслящим. К фактам, отличающимся от всего остального, с чем имеют дело, только тем, что они не относятся к этому делу, прибегают как к четвертому измерению. Единственно их небытие есть их qualitas occulta[114]. Они наделяют слабоумие мировоззрением. Астрологи и спириты на любой вопрос дают молниеносный, решительный ответ, который не просто вопроса не разрешает, а своими жесткими постулатами уводит от всякого возможного решения. Их возвышенная сфера, представляемая по аналогии с пространством, не нуждается даже в том, чтобы быть помысленной, как нуждаются стул или ваза. Тем самым она усиливает конформизм. Самое приятное во всем этом – то, что смыслом существующего оказывается само его существование как таковое{377}.