Тео Мартин – Альманах – Три шага (страница 2)

А потом… потом пришло первое связное «сообщение». Я до сих пор чувствую его гравитационную тяжесть в памяти.

«Ваша вид – интересный предмет исследования. Быстрый когнитивный взрыв. Неустойчивый эмоциональный фон. Вы достигли порога.»

«Какого порога?» – мысленно кричал я, а аппаратура фиксировала всплеск моей собственной энцефалограммы.

«Порога заметности. Вы начали шуметь в тишине космоса. Атомный свет. Радиоволны. Ментальный хаос. Другие услышат. Другие придут.»

Генерал Торнтон вскочил с места в тот момент моего рассказа. «Какие «другие»? Кто они?» – выпалил он.

Я посмотрел на Стерлинга. Его лицо оставалось непроницаемым, но в его глазах что-то дрогнуло. Ожидание. Страх? Нет, не страх. Расчет.

– Я задал этот вопрос, – мой голос на пленке стал жестким. – Ответ был… не словами. Это был образ. Созданный в моем сознании с такой яркостью, что я видел его наяву. Бескрайний, ледяной океан космоса. И в нем – тени. Огромные, аморфные, лишенные формы в нашем понимании. Они не плавали в пространстве. Они растворяли его вокруг себя. Они были древнее звезд. И они спали. А наш «гость»… он был не исследователем. Он был сторожем. Санитаром. Представителем другой, тоже непостижимой, но упорядоченной цивилизации. Их миссия, как я понял, была в карантине. В наблюдении за очагами молодой, буйной, опасной жизни – как за нами. И в предотвращении… «заражения».

– Заражения? Чем? – тихо спросил доктор Фэррис.

– Нами, – ответил я. – Нашим сознанием. Нашим хаосом. Нашим страхом. Эти тени, эти Древние… они питаются определенными псионическими излучениями. Агрессия, паника, массовый страх – для них это как вспышка маяка в темноте. Наш атомный век, наши мировые войны… мы устроили салют. Гость из Розуэла наблюдал за нами, чтобы оценить угрозу. Их корабль не разбился случайно. Его сбили. Не мы. Что-то извне, почуявшее «шум» и пытавшееся устранить наблюдателя прежде, чем он предупредит свой вид. Они знали, что карантин вот-вот падет. Он сказал последнее… перед тем, как его жизненные показатели упали навсегда. Он посмотрел на меня своими огромными черными глазами, и я почувствовал в его безэмоциональном потоке нечто новое. Сожаление? Предостережение.

«Они уже здесь. Они проснулись. Они в темных местах вашего мира. И в темных местах вашего разума. Вы звали – они пришли. Вы не построите звездных кораблей. Вы построите им алтари».

На пленке раздался долгий, тягучий звук затяжки сигареты. Голос отца стал уставшим, с надломом.

«В зале повисла гробовая тишина. Генерал Торнтон был багров, полковник Смит белее бумаги. Доктор Фэррис что-то быстро записывал, его рука дрожала.

Первым нарушил молчание Стерлинг. Он медленно отодвинул от себя стакан с водой.

– Доктор Брайант, – произнес он ледяным тоном. – Вы только что изложили нам… что? Мифологию ужасов для взрослых? Вы предлагаете нам поверить, что ВВС США охраняют планету от космических вампиров, питающихся человеческим страхом?

– Я предлагаю вам поверить данным! – мой голос тогда сорвался, в нем зазвучала отчаянная убежденность. – Я предлагаю вам изучить аномальные психические явления вокруг мест падения! Статистику всплесков необъяснимой паники, видений, суицидов! Все это – побочный эффект, «радиация» от их присутствия! Мы должны изменить подход! Не гонку вооружений, а изучение природы сознания! Защиту не от бомб, а от…

Стерлинг встал. Его фигура отбрасывала длинную тень на стену.

– Что мы должны изменить, доктор, так это ваше понимание реальности. Вы провели слишком много времени с этим… материалом. Он повлиял на вас. Затуманил ваш научный ум фантазиями. Проект «СИГМА» будет расформирован. Все материалы – запечатаны на более высоком уровне. Ваши выводы… неудовлетворительны. Более того, они опасны. Они сеют панику. А паника, как вы сами сказали, может их привлекать. Не так ли?

Это было изуверски логично. Они использовали мой же аргумент, чтобы заткнуть мне рот.

– Вы будете возвращены к вашей прежней работе в MIT, – продолжил Стерлинг. – Вы подпишете новый, более жесткий акт о неразглашении. И вы забудете. Забудете о тенях, о Древних, о псионическом заражении. Вы будете изучать безопасные звезды по телескопам. И надеяться, что они… что оно… изучает вас в ответ с меньшим интересом.

Меня вывели. Никаких дискуссий, никаких вопросов. В лимузине обратно на базу Эндрюс я смотрел на проплывающие огни Вашингтона и чувствовал, как во мне что-то ломается. Не вера в свою правоту. Вера в то, что правда имеет значение. Они не хотели правды. Они хотели контролируемого нарратива. Даже если эта контролируемая ложь вела нас прямиком в пасть к чудовищу.

А ночью, уже в гостиничном номере, со мной случился первый… приступ. Не головная боль. Это было ощущение, будто чья-то ледяная, чужеродная внимательность скользнула по краю моего сознания. Будто огромное, сонное око на мгновение приоткрылось где-то в глубинах космоса и взглянуло прямо на меня. На того, кто знает. И в этом взгляде не было угрозы. Было… любопытство. Как у ученого, рассматривающего интересную клетку под микроскопом.

С того дня окно в тот другой, ужасный космос, которое открыл во мне инопланетный сторож, так и не закрылось. Оно осталось тонкой щелью, сквозняком из иной реальности. И иногда, особенно в тишине, я чувствую, как что-то по ту сторону… прислушивается.

Пленка закончилась. Щелчок был оглушительно громким в тишине квартиры.

Я сидел, не двигаясь, пытаясь осмыслить услышанное. Это был не бред. Это была исповедь умнейшего человека, которого я знал. Он не сошел с ума от контакта – он стал ясновидящим в кошмарной реальности, которую наше правительство предпочло игнорировать.

Я взглянул на папку с грифом «RESTRICTED». Теперь она выглядела не как архивный документ, а как дверь. Дверь в тот самый октябрь 1963-го, где четверо мужчин в строгой комнате решали, что делать со знанием, способным сломать мир. И где мой отец начал свой долгий путь в тихое, одинокое безумие.

За окном, в промокшей темноте, на крыше соседнего гаража что-то глухо шуршало. Я резко обернулся. Ничего. Только ветер гнал по асфальту мокрые листья, и их тени под фонарем извивались, как щупальца.

Щелчком я перевернул первую кассету и вставил вторую. На ней было написано: «Допрос. Часть I».

Глава 2 – Допрос

Звук щелчка выброшенной кассеты прозвучал как выстрел в тишине моей квартиры. Я откинулся на спинку кресла, позволив волне леденящего понимания накрыть меня с головой. Мой отец не был параноиком. Он был свидетелем. И не просто свидетелем падения объекта, а участником титанической, скрытой от всего мира попытки понять непостижимое.

Его голос с пленки, молодой, наполненный подавленным ужасом и научной яростью, все еще звенел у меня в ушах. «Они уже здесь. Они в темных местах вашего мира… Вы построите им алтари.»

Я посмотрел на папку с грифом «RESTRICTED». Она лежала на столе, безмолвная и тяжелая, как надгробие. Я не мог заставить себя открыть ее сразу. Сначала – вторая кассета. «Допрос. Часть I».

Я перевернул первую кассету, вставил вторую. Шипение, а затем голос отца, казалось, стал еще более пронзительным, еще более личным. В нем было меньше официальности, больше той самой сырой, незаживающей боли, которую он пронес через всю жизнь.

«Это продолжение. Для Маркуса. Теперь я должен рассказать не о выводах, а о процессе. О том, как мы дошли до них. О самом контакте. Мы назвали его «Каин». Не из-за библейских аллюзий, хотя позже они стали казаться зловеще уместными. Это была наша интерпретация идентификационного паттерна, который он транслировал – сложной пульсации, которую наш лингвист, доктор Элис Ренфро, записала как «Kha’iin-97». «Каин» было проще. И, как оказалось, пророчески.

«Представьте абсолютно белую комнату, – начал он. – Стены, пол, потолок – все покрыто мягким, звукопоглощающим материалом. В центре – прозрачная цилиндрическая камера из оргстекла и поликарбоната, подключенная к шлангам системы жизнеобеспечения, подававшей газовую смесь, которую мы с трудом смоделировали по остаточному анализу скафандра. И внутри – Он.

Каин. Существо ростом около ста двадцати сантиметров, с серо-голубой, сухой на вид кожей, крупной головой и теми самыми огромными, полностью черными глазами, которые сейчас, в моих воспоминаниях, кажутся порталами в иное пространство. Он был пристегнут к наклонной платформе, его тело усеивали датчики. После первоначального «пробуждения» и первого ментального контакта со мной, он впал в состояние, которое мы окрестили «активной комой». Жизненные показатели – минимальны, но мозговая активность… она была феноменальной. Не энцефалограмма в человеческом понимании, а сложнейшая симфония импульсов, которые наши приборы могли лишь частично зафиксировать.

Наша группа, «Прометей», работала в три смены, круглосуточно. Я был «оператором первичного контакта». Моя задача – сидеть в кресле напротив камеры, подключенный к модифицированному электроэнцефалографу, и… медитировать. Концентрироваться. Слушать тишину в собственной голове, пытаясь уловить малейший намек на тот чужеродный «голос».

Первые месяцы были мучительными. Ничего, кроме собственного шума мозга, тиканья аппаратуры и всепоглощающего чувства абсурдности происходящего. А потом… начались «утечки».