Теннесси Уильямс – Орфей спускается в ад (страница 63)

Ханна. Ваша проблема не в алкоголе, мистер Шеннон.

Шеннон. А в чем же, мисс Джелкс?

Ханна. Ваша проблема – старейшая на земле. Вам нужно верить во что-то или в кого-то… хоть в кого-нибудь… хоть во что-нибудь… во что-нибудь…

Шеннон. Какая-то безнадежность у вас в голосе.

Ханна. Нет, я не смотрю на это с безнадежностью. На самом деле я открыла для себя нечто, во что можно верить.

Шеннон. Нечто вроде… Бога?

Ханна. Нет.

Шеннон. А во что?

Ханна. В сломанные двери между людьми, чтобы они могли дотянуться друг до друга, пусть даже на одну ночь.

Шеннон. Пусть даже наутро и разбегутся, да?

Ханна. Одна ночь… общения на веранде у отдельных номеров, мистер Шеннон.

Шеннон. Чисто платонически, да?

Ханна. Да.

Шеннон. Я так и думал. А что потом?

Ханна. Крупица понимания друг друга, желание помочь скоротать ночи вроде этой.

Шеннон. Что это за человек, о котором вы сказали вдове, что давным-давно помогли ему справиться со срывом вроде моего?

Ханна. А-а… это. Я сама.

Шеннон. Вы?

Ханна. Да. Я могу вам помочь, потому что прошла через то, через что сейчас проходите вы. И у меня было что-то наподобие вашего призрака, просто назывался он по-другому. Я называла его «синим дьяволом» и… о-о-о… у нас была битва, прямо-таки состязание.

Шеннон. В котором вы безоговорочно победили.

Ханна. Иного я себе позволить не могла.

Шеннон. И как вы одолели этого «синего дьявола»?

Ханна. Я доказала ему, что я сильнее его, и заставила уважать свою силу.

Шеннон. Каким образом?

Ханна. Просто… просто пересилила его. Сила – это то, что уважают призраки и «синие дьяволы». А еще они уважают все приемы, с помощью которых легко паникующие люди преодолевают и перебарывают панику.

Шеннон. Вроде чая с маковым семенем?

Ханна. Чая, ром-коко или просто нескольких глубоких вдохов. Всего, чего угодно, на что мы идем, чтобы ускользнуть от них и двигаться дальше.

Шеннон. Куда?

Ханна. Куда-нибудь вроде этого места. К веранде среди тропического леса с бухточкой внизу, где оказываешься после долгих и трудных странствий. Я не только о странствиях по миру, по поверхности земли. Я о… подземных странствиях… о путешествиях, которые вынуждены совершать люди, одержимые призраками или «синими дьяволами», по темным сторонам своей души.

Шеннон (саркастически). Вот только не говорите, что у вашей души есть темная сторона.

Ханна. Уверена, что нет необходимости говорить такому опытному и образованному человеку, как вы, мистер Шеннон, что у всех и вся есть темная сторона.

Она смотрит на него и замечает, что он ее не слушает. Шеннон напряженно вглядывается во что-то за пределами веранды. Это некая погруженность в себя, не рассеянная, а очень сосредоточенная, какая бывает при безумии. Ханна оборачивает в ту сторону, куда он смотрит. Она на мгновение закрывает глаза и делает глубокий вдох, потом продолжает говорить голосом гипнотизера, словно слова не имеют значения, поскольку он слушает не их, а ее тон и интонации.

Ханна. Все в Солнечной системе имеет свою темную сторону, кроме Солнца. Оно – единственное исключение. Вы меня не слушаете, так?

Шеннон (словно отвечая ей). Призрак в джунглях. (Он вдруг с силой бросает с веранды скорлупу кокосового ореха, вызывая переполох среди лесных птиц.) Хороший бросок! Прямо в морду, и зубы вылетели, как попкорн из аппарата.

Ханна. Он убежал… к дантисту?

Шеннон. Он ненамного и ненадолго отступил, но когда я завтра позвоню, чтобы принесли завтрак, он принесет его с улыбочкой, от которой молоко в кофе свернется, а вонять от него будет… как от гринго в мексиканской тюрьме, всю ночь проспавшего в собственной блевотине.

Ханна. Если вы проснетесь до моего отъезда, я принесу вам кофе… если позовете.

Шеннон (снова обращая на нее внимание). Нет, вы уедете, да поможет вам Бог.

Ханна. Может, уеду, может – нет. Возможно, что-нибудь придумаю, чтобы умаслить вдову.

Шеннон. Вдова неумолима, дорогая.

Ханна. По-моему, я что-нибудь придумаю, потому что необходимо. Нельзя допустить, чтобы Нонно переехал в «Каза де Хеспедес». Так же, как я не могла позволить вам вплавь отправиться в Китай, и вы это знаете. И если для того, чтобы это предотвратить, нужно проявить находчивость, я могу быть очень находчивой.

Шеннон. А как вы справитесь со своим срывом?

Ханна. Я никогда не срывалась, не могу себе этого позволить. Конечно, один раз срыв чуть не случился. Когда-то и я была молодой, но я из тех людей, которые могут быть молодыми, так и не познав молодости, а не познать молодости, когда ты молода – это, разумеется, очень тягостно. Но мне повезло. Моя работа, моя трудотерапия, которую я себе назначила – акварели и быстрые портреты – заставили меня смотреть не внутрь себя, и постепенно в конце туннеля, по которому я пробиралась, я начала видеть слабый сероватый свет, очень слабый сероватый свет, свет мира вне меня, и устремилась к нему. Это было необходимо.

Шеннон. Свет так и остался сероватым?

Ханна. Нет-нет, он сделался белым.

Шеннон. Только белым, а не золотистым?

Ханна. Нет, так и остался белым, но и белый очень хорошо увидеть в конце длинного темного туннеля, который считался бесконечным, из которого могут вывести только Бог или смерть, особенно если… как я… сомневаться по части Бога.

Шеннон. И вы по-прежнему в нем не уверены?

Ханна. Не так сильно, как раньше. Понимаете, в моей профессии нужно вплотную и пристально вглядываться в лица людей, чтобы что-то в них заметить до того, как они беспокойно заерзают и крикнут: «Официант, счет, мы уходим!» Конечно, иногда и даже частенько я вижу вместо лица комок сырого теста, а вместо глаз – кусочки желе. Тогда я подаю сигнал Нонно, чтобы он прочел стихотворение, потому что с такими лицами я работать не могу. Но такие лица – исключения, по-моему, они даже не настоящие. Но в большинстве случаев я все-таки что-то вижу и могу это ухватить. Могу, как ухватила что-то в вашем лице, когда днем рисовала вас с открытыми глазами. Вы еще меня слушаете? (Он наклоняется к ее стулу и пристально смотрит ей в глаза.) Шеннон, в Шанхае есть место под названием Дом умирающих. Там умирают старые бедняки, чьи молодые дети-бедняки привозят их туда доживать последние дни на соломенных подстилках. Когда я в первый раз туда попала, то испытала такое потрясение, что сбежала оттуда. Но потом я вернулась и увидела, что их дети, внуки и смотрители дома пытаются скрасить их дни и облегчить страдания. Они кладут рядом со смертными ложами цветы, конфеты с опиумом и какие-то религиозные символы. Это дало мне силы остаться и рисовать лица умирающих. Иногда живыми у них оставались только глаза. Но, мистер Шеннон, те глаза умирающих бедняков, рядом с которыми лежали призванные облегчить их страдания вещицы, те глаза, в которых едва теплилась жизнь, они, уверяю вас, мистер Шеннон, глядели на меня так же ясно, как светят звезды Южного Креста. А сейчас… сейчас я скажу вам нечто, что под стать сказать лишь старой деве и внучке не очень известного поэта-романтика… Ничто из мною виденного не казалось мне таким красивым, как те глаза, даже вид с этой веранды между небом и бухточкой. А с недавнего времени… дедушкины глаза смотрят на меня тем же самым взглядом… (Внезапно встает и подходит к краю веранды.) Скажите, что это за звуки, которые я все время оттуда слышу?

Шеннон. Это в кафе на пляже играют ксилофонисты.

Ханна. Я не об этом, я о каком-то царапании и шуршании под верандой.

Шеннон. А, вот вы о чем. Работники поймали игуану и привязали ее к столбу под верандой, а та, естественно, пытается вырваться на волю. Но она до конца натянула веревку, и дальше никуда. Ха-ха, вот и все. (Читает из стихотворения Нонно. «С каким смиреньем ветка апельсина / Глядит в светлеющее небо у залива, / Глядит без крика, без молитвы / И без отчаянья на поле битвы».) А у вас есть какая-нибудь личная жизнь… кроме акварелей, портретов и путешествий с дедулей?

Ханна. Мы с дедушкой обустраиваем друг другу дом. Вы знаете, что такое для меня дом? Не собственно здание. Не то, что другие подразумевают под домом, поскольку для меня дом… не место, не постройка… не здание из дерева, кирпича или камня. По-моему, дом – это то, что связывает двух людей, нечто такое, где у каждого есть гнездо… и место для отдохновения, выражаясь возвышенным стилем. Вы меня понимаете, мистер Шеннон?

Шеннон. Да, целиком и полностью. Однако…

Ханна. Вы снова недоговариваете.

Шеннон. Лучше оставим как есть. Я могу сказать что-нибудь неприятное для вас.

Ханна. А я не из тонкокожих, мистер Шеннон.

Шеннон. Что ж, тогда я скажу… (Подходит к сервировочному столику.) Когда птица вьет гнездо, чтобы там жить, она не вьет его на… дереве, которое вот-вот упадет.

Ханна. Я не птица, мистер Шеннон.

Шеннон. Я провожу аналогию, мисс Джелкс.

Ханна. Я думала, вы подводите дело к очередному ром-коко.

Шеннон. И то и другое. Когда птица вьет гнездо, то делает это… с прицелом… на относительное постоянство, а также для спаривания и продолжения рода.

Ханна. Повторяю, что я не птица, мистер Шеннон, я человек, а когда представитель этого дивного рода вьет себе гнездо в сердце другого существа той же породы, то обязательно ли ставить вопрос о постоянстве? Всегда? В последнее время мы с Нонно постоянно ощущаем напоминания о непостоянстве вещей. Возвращаемся в гостиницу, где много раз бывали – а ее уже нет. Ее снесли, а на ее месте модерновый отель – сплошное стекло и сталь. А если старое здание и стоит, то управляющего или метрдотеля, которые всегда нас сердечно принимали, уже сменил кто-то, относящийся к нам с подозрением.