Максин. Vete![22]
Шеннон злорадно смеется. Игуана убегает, мексиканцы с криками бегут за ней. Один из них ныряет вперед и ловит ее на краю леса.
Панчо. La iguana se escape.[23]
Максин. Cojeta, cojeta! La cojiste? Si no la cojes, te mordera el culo. La cojiste?[24]
Педро. La coji.[25]
Мексиканцы вместе с игуаной заползают обратно под веранду.
Максин (возвращаясь к Шеннону). А я-то думала, ты сломаешься и выпьешь, преподобный.
Шеннон. Меня от одного запаха выпивки тошнит.
Максин. Если примешь внутрь, то и запаха не учуешь. (Она касается его взмокшего лба. Он сбрасывает ее руку, словно насекомое.) Ха! (Она подходит к сервировочному столику с бутылками, он смотрит ей вслед с са- дистской улыбкой.)
Шеннон. Максин, милая, тот, кто сказал, что тебе идут узкие брюки, не хотел тебе добра.
Он отворачивается. В этот момент из номера Нонно раздается грохот и удивленный хриплый крик.
Максин. Я так и знала, так и знала! Старик грохнулся!
Шеннон бросается в номер в сопровождении Максин.
С момента исчезновения игуаны свет постепенно и равномерно тускнеет. Это, в сущности, обозначает переход между картинами, хотя он совершается без затемнения или занавеса. Когда Шеннон и Максин входят в номер Нонно, на залитой сумеречным светом веранде появляется герр Фаренкопф. Он включает свисающий сверху светильник, это шар молочно-перламутрового цвета, который придает происходящему на сцене некий неземной блеск. Шар облепляют крохотные ночные мошки, добавляя ему переливчатый оттенок и делая его чуть сказочным.
Шеннон выводит старого поэта из номера на веранду. Старик щегольски одет в белоснежный костюм с черным галстуком-ленточкой. Его седая львиная грива серебрится, когда он проходит под шаром-светильником.
Нонно. Ничего не сломал, я же резиновый!
Шеннон. Рожденному путешествовать суждено много раз падать во время странствий.
Нонно. Ханна? (Его зрение и другие органы чувств так ослабели, что ему кажется, что рядом с ним Ханна.) Я почти уверен, что закончу здесь стихотворение.
Шеннон (повысив голос, ласково). Мне тоже так кажется, дедуля.
Максин выходит из номера вслед за ними.
Нонно. Такой уверенности я никогда в жизни не испытывал.
Шеннон (ласково и с иронией). Я тоже.
Герр Фаренкопф, как зачарованный, слушает на минимальной громкости прижатый к уху приемник, потом выключает его и возбужденно провозглашает:
Герр Фаренкопф. Лондонские пожары распространились из центра города до берега Ла-Манша! Геринг, фельдмаршал Геринг, называет это «новым этапом нашего наступления»! Тяжелые зажигательные бомбы! Каждую ночь!
Нонно улавливает в этой речи только возбужденный тон и расценивает его как просьбу что-то прочесть. Бьет по полу тростью, откидывает назад голову с пышной седой гривой и начинает торжественно декламировать.
Нонно.
Юности до́лжно быть буйной и быстрой,
Плясать до утра под звездою счастливой,
Юности до́лжно дурачиться…
Нонно сбивается, на лице у него страх и растерянность. Немцы веселятся. Вольфганг подходит к Нонно и кричит ему на ухо.
Вольфганг. Сэр! Сколько вам лет? Лет сколько?
Вернувшаяся на веранду Ханна подбегает к дедушке и отвечает за него.
Ханна. Ему девяносто семь лет!
Герр Фаренкопф. Сколько-сколько?
Ханна. Девяносто семь, почти сто!
Герр Фаренкопф повторяет это по-немецки своей улыбающейся жене и Хильде.
Нонно (перебивая немцев).
Юности до́лжно дурачиться вволю,
В грядущее взгляд не бросать пред собою,
Не замечать…
Снова сбивается.
Ханна (подсказывает, крепко держа его за руку).
Не замечать темноту на пути…
Далее Нонно декламирует вместе с Ханной.
Не сожалеть, что уйдут эти дни,
Смеяться без повода, быть под хмельком,
Ведь в юности всяк должен быть дураком!
Немцев охватывает шумное веселье. Вольфганг аплодирует прямо над ухом старого поэта. Нонно неуклюже кланяется и подается вперед, осторожно опираясь на трость. Ханна поворачивается к немцам, раскрывает папку с рисунками и обращается к Вольфгангу.
Ханна. Я правильно полагаю, что вы проводите тут медовый месяц? (Ответа нет, она повторяет вопрос по-немецки, пока фрау Фаренкопф возбужденно смеется и кивает головой.) Habe ich recht, dass Sie auf Ihrer Hochzeitsreise sind? Was fur eine hubsche junge Braut! Ich mache Pastell-Skizzen… darf ich, wurden Sie mir erlauben?.. Wurden Sie, bitte… bitte…[26]
Герр Фаренкопф запевает нацистскую маршевую песню и уводит семейство к столику слева, где стоит ведерко с бутылкой шампанского. Шеннон ведет Ханну к другому столику.
Нонно (оживленно). Ханна! И как там улов?
Ханна (смущенно). Дедушка, прошу тебя, сядь и перестань кричать!
Нонно. Что? Тебе серебро или бумажки в руку положили, Ханна?
Ханна (почти отчаянно). Нонно! Хватит кричать! Садись за стол, ужинать пора!
Шеннон. Время пожевать, дедуля.
Нонно (смутившись, но по-прежнему громко). На сколько они расщедрились?
Ханна. Нонно, прошу тебя!
Нонно. Они, они… ты продала им… акварель?
Ханна. Ничего не продала, дедушка!
Максин. Ха!
Ханна поворачивается к Шеннону, почти утратив всегдашнее самообладание.
Ханна. Не садится и тона не снижает.
Нонно (хлопая глазами и широко улыбаясь, чем напоминает старую кокетку). Что? На сколько мы их обезжирили, Ханна?
Шеннон. Сядьте-ка, мисс Джелкс. (Говорит он мягко, но твердо, и она подчиняется. Берет старика за руку и вкладывает в ладонь смятую мексиканскую купюру.) Сэр? Сэр? (Кричит.) Пять! Долларов! Кладу их вам в карман.
Ханна. Мы не принимаем… подачек, мистер Шеннон.
