Теннесси Уильямс – Орфей спускается в ад (страница 54)

Ханна. Я не потешаюсь.

Шеннон. Признание в естественной или в неестественной симпатии одного… помешанного к… другому… Вот что это было. А в то время я был отъявленнейшим моралистом, которого только можно себе представить. Я сказал: «Преклоним колени и помолимся», что мы и сделали. Преклонили колени, но внезапно коленопреклонение превратилось в возлежание на ковре в моем кабинете… Когда мы встали, я ударил ее. Да, ударил, ударил по лицу и обозвал шлюхой. Она убежала домой. На следующий день я услышал, что она порезала себя отцовской опасной бритвой. Да-да, ее папаша – старая дева в штанах – брился.

Ханна. Насмерть порезала?

Шеннон. Да чуть кожу надрезала, чтобы кровь потекла, но скандал разразился жуткий.

Ханна. Да, представляю, какие это вызвало… толки.

Шеннон. Вызвало, и еще какие. (На мгновение останавливается, словно воспоминания по-прежнему приводят его в ужас.) Так вот, в следующее воскресенье, когда я поднялся на кафедру и посмотрел на все эти обращенные ко мне лица – чопорные, неодобрительные и осуждающие – мне внезапно захотелось хорошенько их встряхнуть, и я их встряхнул. У меня была заготовлена проповедь – смиренная и апологическая – но я ее выбросил, засунул под престольник. «Слушайте, – сказал я, нет, крикнул, – я устал служить мессы во славу какого-то престарелого преступника!» Да, так и сказал, крикнул! Вся ваша теология и вся мифология зиждется на идее Бога как престарелого преступника и, честное слово, я больше не могу и не хочу служить во имя и во славу этого… этого… этого…

Ханна (тихо). Престарелого преступника?

Шеннон. Да, этого злобного и вздорного старикашки. Я о том, что его представляют как злого, впавшего в детство и ворчливого старика из тех, кто в доме престарелых собирает головоломку и никак не может ее собрать, а поэтому приходит в ярость и переворачивает стол. Да, говорю вам, что именно так, во всех теологиях Бога обвиняют в том, что он жестокий престарелый преступник, сваливающий свою вину за все неудачи на им же сотворенное… А потом, ха-ха-ха, да… в то воскресенье разразилась гроза…

Ханна. В смысле – на улице?

Шеннон. И разошлась пуще, чем я! А прихожане выскочили из церкви, повскакали со скамеек и бросились к своим похожим на тараканов сверкающим автомобилям, ха-ха, а я кричал им вслед. Черт, я даже побежал за ними по приделу и орал им в спины, пока они… (Умолкает и переводит дух.)

Ханна. Разбегались?

Шеннон. А я орал им вслед: «Давайте, бегите по домам, закройте все окна и двери, запритесь от правды о Боге!»

Ханна. Силы небесные… А они так и сделали… Вот бедняги.

Шеннон. Дорогая мисс Джелкс, Плезант-Вэлли, штат Виргиния – это респектабельный пригород большого мегаполиса, и эти бедняги – отнюдь не бедняги… В материальном смысле.

Ханна (слегка улыбаясь). И что же в… м-м-м… в результате?

Шеннон. В результате? Ну сана меня не лишили. Просто не пускали в церковь в Плезант-Вэлли, штат Виргиния. Поместили в премиленький частный сумасшедший дом лечиться от тяжелого нервного расстройства, как они это назвали, а потом, потом… Я начал заниматься тем, чем занимаюсь и теперь: туры по всему Божьему свету под руководством служителя Божьего с золотым крестом и круглым воротником в доказательство его подлинности. И собирающего доказательства!

Ханна. Доказательства чего, мистер Шеннон?

Шеннон (чуть застенчиво). Моего личного представления о Боге не как о престарелом преступнике, а как о…

Ханна. Договаривайте.

Шеннон. Сегодня вечером будет гроза, да с о-го-го какими молниями. Тогда вы воочию увидите представление преподобного Т. Лоренса Шеннона о Боге Всемогущем, навещающем сотворенный им мир. Я хочу вернуться в лоно церкви и проповедовать евангелие Господа Грома и Молнии… а также подвергнутых вивисекции бродячих собак и… (Внезапно указывает в сторону моря.) Это он! Он вон там! (Показывает рукой на сияние апокалиптически-величественного золотистого света, заливающего небо, когда солнце садится в океан.) И его дарующую забвение величавость… А я вот тут… на рассохшейся веранде в дешевой гостинице в мертвый сезон, в стране, захваченной и изничтоженной во плоти и развращенной духовно жадными до золота конкистадорами, несшими флаг инквизиции вместе с крестом Христовым. Да… и… (Пауза.)

Ханна. Мистер Шеннон…

Шеннон. Да?..

Ханна (чуть улыбаясь). У меня такое чувство, что вы вернетесь в лоно церкви с собранными вами доказательствами. Но когда вы это сделаете и настанет хмурое воскресное утро, посмотрите на паству, на чопорные, самодовольные мины, и поищите среди них лица стариков, долгожителей, глядящие на вас в начале проповеди глазами, пронзительно вопиющими о том, на что еще можно надеяться, и во что еще можно верить. А затем, по-моему, вы не станете кричать то, что выкрикивали в то черное воскресенье в Плезант-Вэлли, штат Виргиния. Думаю, вы выбросите свою буйную и жестокую проповедь, вы ее засунете в престольник, и заговорите о… нет, возможно, о… так, ничего… просто…

Шеннон. Что?

Ханна. Проведете их вдоль тихих вод, потому что знаете, как им нужны тихие воды, мистер Шеннон.

Повисает недолгое молчание.

Шеннон. Дайте-ка взглянуть. (Берет у нее альбом. Он явно доволен тем, что видит. Снова молчание, от которого Ханна смущается.)

Ханна. Где, вы сказали, хозяйка разместила вашу дамскую группу?

Шеннон. Она велела… своим потешникам-мексиканцам отнести их багаж в пристройку.

Ханна. А где эта пристройка?

Шеннон. На холме за задним двором, но все мои дамочки, кроме молоденькой и не очень молоденькой Медей, поплыли на шлюпке с прозрачным дном любоваться… чудесами подводного мира.

Ханна. Ну а когда они вернутся в пристройку, то полюбуются на мои акварели с не менее чудесными ценами на обороте.

Шеннон. Ей-богу, а вы пробивная, так ведь, очень пробивная особа, а?

Ханна. Да, вроде вас, мистер Шеннон. (Аккуратно забирает у него альбом.) Да, мистер Шеннон, если Нонно, дедушка, до моего возвращения выйдет из своего четвертого номера, пожалуйста, присмотрите за ним. Я быстро – туда и обратно. (Подхватывает папку и торопливо уходит с веранды.)

Шеннон. Фантастика, полная фантастика.

В тропическом лесу раздается свистящий звук, на веранду падают отблески золотистого света, словно рассыпанная пригоршня золотых монет, затем крики. Появляются мексиканцы с рвущейся из завязанной рубашки пойманной игуаной. Они приседают у растущих рядом с верандой кактусов и веревкой привязывают игуану к столбу. Услышав шум, на веранду выходит Максин.

Педро. Tenemos festa.[13]

Панчо. Comeremos bien.[14]

Педро. Damela, damela! Yo la atare.[15]

Панчо. Yo la coji – yo la atare![16]

Педро. Lo que vas a hacer es dejarla escaper.[17]

Максин. Ammarla fuerte! Ole, ole! No la dejes escaper. Dejala moverse![18] (Шеннону.) Они игуану поймали.

Шеннон. Это я заметил, Максин.

Она намеренно подносит свой бокал прямо под нос Шеннону. Немцы слышат шум и толпятся на веранде. Фрау Фаренкопф подбегает к Максин.

Фрау Фаренкопф. Что такое? Что случилось? Змея? Змею поймали?

Максин. Нет, ящерицу.

Фрау Фаренкопф (с наигранным отвращением). У-у-у-у… Ящерицу! (На лице у нее отражается такой ужас, словно ей угрожает Джек-потрошитель.)

Шеннон (Максин). Ты ведь любишь игуанье мясо?

Фрау Фаренкопф. Есть? Есть? Большую ящерицу?

Максин. Да, они очень вкусные. По вкусу похожи на куриное белое мясо.

Фрау Фаренкопф убегает к своему семейству. Они по-немецки возбужденно говорят об игуане.

Шеннон. Если ты о мексиканских курах, то это не рекомендация. Они питаются падалью, и их мясо по вкусу – такая же падаль.

Максин. Не-ет, я о техасских курах.

Шеннон (мечтательно). Техасские… куры…

Он беспокойно ходит туда-сюда по веранде. Максин смотрит то на его высокую стройную фигуру, похоже, неспособную задержаться на одном месте, то на гибкие тела мексиканцев, валяющихся на животе под верандой. Она будто мысленно сравнивает, какой из этих признаков мужественности больше импонирует ее простой чувственной натуре. В конце веранды Шеннон разворачивается и замечает ее устремленный на него взгляд.

Шеннон. Максин, а какого пола эта игуана?

Максин. Ха, да кому какое дело, какого она пола… (Он проходит мимо вплотную к ней.) Разве что… другой игуане?

Шеннон. Не слышала стишок про игуану? (Он забирает у нее бокал и, похоже, собирается осушить его, но всего лишь нюхает с гримасой отвращения. Она хмыкает.)

         Жил-был пастух молодой по имени Бруно,          Который сказал: «В любви толк я знаю.          Женщины – класс, а овец – обожаю.          Но игуаны, скажу я вам – número uno![19]»

На последних словах Шеннон намеренно выливает бокал Максин за перила на выгнутую извивающуюся спину Педро, который подпрыгивает с недовольными криками.

Педро. Me cago… hijo de la…[20]

Шеннон. Que? Que?[21]