Папа. Намолчался за последнее время: ни слова не говорил, сидел и глядел в пространство. А на душе такая тяжесть лежала. Зато сегодня у меня камень свалился с души. Поэтому я и разболтался. Почувствовал себя на седьмом небе…
Брик. Знаешь, чего бы мне хотелось больше всего?
Папа. Чего?
Брик. Полной тишины. Мертвой тишины, которую ничто бы не нарушало.
Папа. Почему?
Брик. Потому что тишина покойней.
Папа. Слушай, оставим-ка мертвую тишину для могилы. (Довольный, посмеивается.)
Брик. Ты кончил говорить со мной?
Папа. Почему тебе так хочется заставить меня молчать?
Брик. Да ведь сколько раз уже так бывало! Ты говоришь: «Брик, мне нужно с тобой побеседовать», но, когда мы принимаемся беседовать, настоящего-то разговора так и не получается. Потому что ничего не говорится. Ты восседаешь на стуле и разглагольствуешь о том и о сем, а я делаю вид, что слушаю. Я стараюсь показать, что слушаю, но на самом деле не слушаю, почти не слушаю. Людям… ужасно трудно… общаться друг с другом… А у нас с тобой это вообще не…
Папа. Ты когда-нибудь испытывал страх? Я хочу сказать, ты когда-нибудь по-настоящему ощущал ужас перед чем-то? (Встает.) Минуту, я закрою сейчас эти двери… (Закрывает двери на галерею с таким видом, словно собирается сообщить важный секрет.) Брик…
Брик. Что?
Папа. Сынок, а ведь я думал, что у меня это!
Брик. Что – это? Что – это, Папа?
Папа. Рак!
Брик. О…
Папа. Думал, костлявая уже положила мне на плечо свою тяжелую, холодную лапу!
Брик. И все время молчал об этом.
Папа. Свинья визжит, а человек молчит об этом, хотя у него нет того преимущества, которое есть у свиньи.
Брик. Что же это за преимущество?
Папа. Не знать… что ты смертен – большое утешение. У человека нет такого утешения, он единственный среди всех живых существ ведает о смерти, знает, что это такое. Прочие твари – те живут и умирают в неведении, так уж заведено в мире. Они умирают в неведении, ничего не зная о смерти, и все же свинья визжит, но человек – иногда он может и помолчать об этом. Иногда он (в словах старика звучит подспудная яростная сила) умеет молчать об этом. Как ты думаешь…
Брик. Что, Папа?
Папа. Не наделает вреда этому колиту стаканчик виски?
Брик. Нет, сэр, не наделает. Может, даже пойдет на пользу.
Папа (с внезапной волчьей ухмылкой). Черт возьми, у меня слов нет! Я как заново родился! Бог ты мой, я ожил, живу! Я жив, сынок, жив!
Брик глядит вниз – в свой стакан.
Брик. Ты лучше себя чувствуешь, Папа?
Папа. Лучше? Еще бы! Я могу дышать полной грудью! Всю свою жизнь я был как крепко сжатый кулак… (Наливает себе виски.) Бил, молотил, крушил! А теперь я собираюсь разжать эти стиснутые в кулак руки и легко касаться ими всего… (Протягивает руки и как бы ласкает воздух.) Знаешь, что у меня на уме?
Брик (неопределенно). Нет, не знаю. Что же у тебя на уме?
Папа. Ха-ха! Развлечения! Развлечения с женщинами!
Улыбка на лице Брика несколько тускнеет, но не исчезает.
Уф, Брик, это зелье все нутро обжигает! Да, мальчик. Я тебе сейчас одну вещь скажу – ты, наверно, и не подозреваешь. Мне пошел шестьдесят шестой год, а я все еще хочу женщин.
Брик. Силен ты, Папа. По-моему, это удивительно.
Папа. Удивительно?
Брик. Восхитительно, Папа.
Папа. Что верно, то верно, это и удивительно, и восхитительно. До меня вдруг дошло, как мало я брал от жизни. Упустил столько возможностей, потому что хотел выглядеть порядочным, боялся нарушить приличия. Порядочность, приличия – дерьмо это, вздор! Все это чушь, чушь, чушь! Я понял это только теперь, после того как заглянул смерти в лицо. И раз уж костлявая убралась восвояси, я постараюсь взять свое – пущусь, что говорится, во все тяжкие!
Брик. Во все тяжкие?
Папа. Да-да, во все тяжкие! Какого черта! Я спал с твоей матерью всю жизнь, лишь пять лет назад завязал, это, значит, мне шестьдесят уже было, а ей – пятьдесят восемь, и никогда она мне даже симпатична не была, никогда!
В холле уже некоторое время звонит телефон. Входит Мама.
Мама. Мужчины, неужели вы не слышите, как телефон надрывается? Я услыхала звон с галереи.
Папа. Ты могла пройти через любую из пяти других комнат, которые выходят на галерею с этой стороны. Зачем тебе понадобилось идти обязательно через эту?
Мама, сделав шаловливую гримасу, выбегает в холл.
Хм! Знаешь, когда Мама выходит из комнаты, я не могу вспомнить, как эта женщина выглядит, но, когда Мама возвращается в комнату, я вяжу, как она выглядит, и думаю: «Глаза бы мои на тебя не смотрели!» (Наклонясь вперед, хохочет над своей шуткой, пока хохот не отзывается болью в животе, и тогда он с гримасой выпрямляется. Его смех становится глухим, сдавленным, и он, с некоторым сомнением взглянув на свой стакан с виски, ставит его на стол.)
Брик тем временем поднялся и проковылял к дверям на галерею.
Эй! Куда это ты?
Брик. Выйду подышать.
Папа. Нет, погоди. Тебе, молодой человек, придется побыть здесь до окончания этого разговора.
Брик. Я думал, он окончен, Папа.
Папа. Он даже еще не начинался.
Брик. Значит, я ошибся. Прости. Я просто хотел подставить лицо ветерку с реки.
Папа. Включи вентилятор и садись-ка вот на этот стул.
Из холла доносится голос Мамы.
Голос Мамы. Ну и чудачка вы, мисс Салли! Никогда не знаешь, что вы выкинете в следующий раз, мисс Салли. Почему вы меня-то не попросили объяснить вам это?
Папа. Боже, она опять говорит с этой старой девой, моей сестрой.
Голос Мамы. Ну всего доброго, мисс Салли. Приезжайте к нам как-нибудь, да поскорее. Папа будет до смерти рад повидаться с вами! Хорошо, до свиданья, мисс Салли…
Слышно, как Мама вешает трубку и весело гогочет. Папа издает стон и закрывает уши руками.
Мама (появляясь на пороге). Представляешь, Папа, это снова звонила мисс Салли из Мемфиса! Знаешь, что она сделала? Позвонила своему мемфисскому врачу и заставила его растолковать ей, что такое этот спастический колит! Ха-ха-а-а! А теперь звонит мне, чтобы сказать, как ее обрадовало, что… Э! Пусти же меня!
Папа придерживал все это время полузакрытую дверь, не давая ей войти.
Папа. Нет, не пущу. Я же ясно сказал, чтобы ты не ходила взад и вперед через эту комнату. Давай-ка поворачивай и иди через какую-нибудь из остальных пяти.
Мама. Папа? Папа? О Папа! Ты же на самом деле не думал так, когда наговорил мне этих вещей, ведь правда?
Он плотно закрывает перед ее носом дверь, но она продолжает взывать.
Дорогой? Дорогой? Папа? Ты ведь не думал так, когда наговорил мне этих ужасных вещей? Я знаю, что ты так не думал. Я знаю, что в глубине души ты этого не думаешь… (По-детски причитающий голос обрывается со всхлипыванием, и слышны ее тяжелые удаляющиеся шаги.)
Брик снова направился было, опираясь на костыль, к дверям на галерею. Садится.
Папа. Оставить меня в покое – это все, о чем я прошу эту женщину. Но она никак не может примириться с мыслью, что она меня раздражает. Это оттого, что я слишком много лет спал с нею. Должен был бы давным-давно забастовать, но этой старухе, ей все было мало – а в постели-то я молодцом был… Не надо мне было столько своей силы на нее тратить… Говорят, природа отпускает мужчине определенное количество – столько-то раз, и все. Ну что же, сколько-то во мне еще осталось, сколько-то есть, и я подыщу себе женщину получше, чтобы потратить на нее остаток! Уж я подберу себе красотку первый сорт, сколько бы она ни стоила, я осыплю ее норковыми шубками! Ха-ха! Я раздену ее догола, и осыплю ее норками, и увешаю ее бриллиантами! Ха-ха! Раздену ее догола, увешаю бриллиантами, осыплю норками и буду валять ее до умопомрачения. Ха-ха-ха-ха!
Голос Мэй (за дверью, весело). Кто это там смеется?
