Ten Parmon – Тихая Жизнь Леоны Мэттильд (страница 1)
Ten Parmon
Тихая Жизнь Леоны Мэттильд
Посвящается моей маме Джузумалиевой Айгуль и её сёстрам – за их бесконечное терпение и стойкость, за веру, которая не угасает даже в самые тёмные времена, за силу воли, способную преодолеть любые преграды, за свет их красивой, щедрой энергетики, которая согревает и поддерживает, и за то, что именно в них я всегда нахожу пример подлинной силы и женственности.
Пролог:
Бейфорд встретил её сумерками.
Город стоял над рекой, как старая открытка: каменные улочки, вывески над пекарнями , полуразрушенные лестницы, ведущие в никуда. Где-то вдали плакали чайки – будто в этом небольшом прибрежном городе тоска начиналась с воздуха. Леоне Мэттильд исполнилось двадцать. У неё не было ни знатной фамилии, ни чёткой цели, ни того холодного блеска в глазах, что делают девушку сильной. У неё была лишь одна вещь – воспоминание о доме, где пахло полынью и простым супом, и сердце, которое ещё не знало, как бьётся, когда ломается. Она стояла на вокзальной платформе, держа в руке небольшой чемодан. Никто не ждал её. Никто не знал её имени. Но именно с этого мгновения её жизнь началась – в городе, где каждое утро пахло гнилой водой, а каждый вечер напоминал, что одиночество – не враг, а участь.
ГЛАВА 1
Ворон, что прилетел к дереву.
Если бы кто-то попросил Леону нарисовать место, где она родилась, она бы молча провела пальцем по стеклу, оставив на запотевшем окне тонкую, угасающую линию. Это было бы правдой: всё здесь стиралось – надежды, голоса, имена. Даже лица со временем теряли очертания, становясь частью
одного большого серого пейзажа, как фон, на который никто больше не смотрит.
Посёлок, где она жила, не числился ни на туристических картах, ни в душах его обитателей. Он просто был – будто насмешка над тем, что значит «жить». Вокруг – поля, до горизонта, заброшенные ангары, ржавая водонапорная башня, и единственный автобус в день, приходивший не по расписанию, а по настроению. Там не рождались мечты – только обязанности. Дети тут не становились кем-то. Они
становились продолжением усталых родителей, швыряя одинаковые взгляды в одинаковые окна.
Леона родилась в доме с кривыми стенами, где всё скрипело, будто мир каждый раз вздыхал под её шагами. Когда-то там жила бабушка, до неё – прабабка. Женщины, которые не выбирали, а принимали. Таких здесь было
много. Они молчали не потому что не имели слов, а потому что знали: слов никто не слышит.
С детства Леона чувствовала – она другая. Не в смысле лучше, а в смысле – не смирившаяся. Её душа не принимала тишину, как утешение. Её тело не привыкло к грубости, как к обыденности. Её глаза не научились
опускаться при первом окрике. Это делало её неудобной. А неудобных здесь долго не держат.
Отец ушёл, когда ей было десять. Точнее – исчез. Просто не вернулся после одной из своих смен на стройке в соседнем районе. Сначала мать звонила, потом молчала, потом просто перестала о нём говорить. Только однажды, когда Леона спросила, где он, она услышала в ответ: «Где-то, где полегче». С тех пор слово «легче» стало для неё синонимом предательства.
Утро в этом посёлке начиналось одинаково: вонь от сгоревшего масла из соседского кафе, крик воробьёв, которые дрались за крошки, и бесконечный радиообъявитель из магазина, где местная кассирша пыталась говорить «как диктор», но выходило будто ворчание злой учительницы. Леона встала рано. Мать снова не спала всю ночь – хрипела, кашляла, жаловалась на спину. Аптечка опустела. Она взяла два пакета, надела капюшон и пошла в центр посёлка. Ветер дул такой, что казалось, будто он хочет сорвать с неё не только куртку, но и весь голос, которым она могла бы когда-нибудь закричать. У магазина сидел старик. Один из тех, кого никто не помнил молодым. Он курил, не глядя, и что-то бормотал себе под нос. Когда Леона проходила мимо, он кивнул: – Всё, что останется от нас, девочка, – это то, что мы не сказали. Она не ответила. Только сжала пакеты крепче. Потому что внутри – он сказал правду. После магазина она пошла на кладбище. Не потому что у неё кто-то умер. А потому что только там чувствовалась честность. Там не врал ни один камень. Ни одна трещина. Всё было правдой – даже гнилые венки. Именно тогда она увидела ворона. Он сидел на ветке – чёрный, неподвижный, как фрагмент сна. Он не каркал. Он смотрел. И её внутри охватило странное чувство, будто это кто-то, кого она знала. Не птица, а память. Или предупреждение. – Ты опять? – прошептала она. – Или ты всё ещё? Ворон молча взмыл вверх, и её пальцы задрожали. Вечером она сидела у окна и писала письмо. Первое за долгое время. Но не тому, кто мог бы прочитать. Мам, Если бы ты знала, как я устаю не быть собой. Я ношу твою боль, как свою. Я не злюсь. Я просто… исчезаю. Я не могу быть тобой. Но я всё ещё – твоя. Леона перечитала. Разорвала. Спрятала клочья в коробку из-под обуви. Снаружи ворон снова сел на провод. И ночь началась – не как конец, а как проверка.
ГЛАВА 2
День начался с лужи у порога. Дождь моросил всю ночь, и вода натекла в трещину под дверью, оставив на полу пятно, похожее на расплывшееся сердце. Леона вытерла его старой футболкой, молча, будто это был ритуал, которым нужно было открыть утро. Мать не проснулась. Лия ещё спала, свернувшись, как щенок, с книгой в обнимку. В доме пахло плесенью, ожиданием и болью, которую никто не называл. На кухне стоял пакет с оставшимися лекарствами. Леона взяла его в руки и почувствовала, как легкий хрустящий звук фольги отозвался чем-то внутри. Она знала: этого хватит ненадолго. Как и тишины. На столе лежал клочок бумаги, вырванный из школьного блокнота. На нём было написано: «Работа. Старт
– понедельник. 09:00. Место сбора – у старого кафе.»
И ниже: «Паспорт и вещи на неделю. Переезд – в другой регион.» Леона не помнила, как оказалась рядом с тем мужчиной, который раздавал эти листовки. Это случилось спонтанно – он подошёл, когда она стояла в очереди за хлебом. Он был в сером пиджаке, с телефоном на поясе и короткой, резкой речью. Говорил быстро, но в каждом слове сквозила фальшь. Взгляд – внимательный, почти ласковый. Словно сканировал. Она тогда не взяла листовку сразу. Он сам сунул её ей в руки, добавив: – Таких, как ты, мы берём без собеседования. Есть потенциал. Главное – не испугаться. Она не испугалась. Или ещё не успела. Всю субботу она провела на чердаке. Нашла старую спортивную сумку, выбросила из неё всё лишнее. Положила джинсы, свитер, дневник, старую цепочку с кулоном, где было выцарапано: «Верю». Она не помнила, кто подарил – отец или
кто-то из подружек. Но кулон остался, как останки веры, которую она больше не носила на виду.
На чердаке пахло мышами, пылью и тоской. В углу лежали фоторамки – перевёрнутые лицом вниз. Леона не поднимала их. Не сейчас. Не перед уходом. Она знала: если начнёт вспоминать, не уедет. А не уехать – значит предать себя. Внизу голос матери звучал глухо:
– Лео, ты не ела. Тебе нельзя голодать.
– Я не голодна.
– Ты же не уходишь никуда? Правда?
Леона не ответила. Только скрипнула ступенька под ногой.
Ночь перед отъездом была странно спокойной. Даже ворон не прилетал. Лия спала, обняв её за руку, словно чувствовала, что наутро всё будет иначе. Леона смотрела в потолок, как в пустоту, и думала: неужели это всё? Вся её жизнь – до сих пор – уместилась в этом доме, в этой комнате, в этих взглядах?
Утром она оставила записку. Короткую: Я вернусь, если буду живой.
Слово «живой» она подчеркнула дважды. У старого кафе уже стояли люди. Большинство – парни, пара девчонок. Все с одинаковыми лицами – уставшими, но цепляющимися за шанс. За ними – тот самый мужчина, что раздавал листовки. Теперь он был в чёрной куртке, держал планшет и перекликал фамилии, как учитель перед экскурсией.
– Мэттильд? – Он прочитал фамилию и поднял глаза. – Леона? Она шагнула вперёд. Он взглянул на неё внимательно. И кивнул.
– Заходи в автобус. Ты – в списке приоритетных. Такие, как ты, быстро
адаптируются. – Что это значит?
– Ты увидишь. Главное – держись подальше от нытиков и не задавай лишних вопросов.
Она прошла мимо него, и в груди стучало что-то незнакомое. Не страх. Не восторг. Скорее, пустота, в которой только-только начинал звучать её собственный голос. В автобусе пахло дешевым пластиком, потом и чем-то металлическим. Все молчали. Один парень в наушниках смотрел в окно, девушка в чёрной куртке грызла ногти. Никто не говорил о будущем. Потому что никто не знал, куда едет. Через час городок исчез за спиной. Поля растянулись до самого горизонта, и небо стало таким светлым, что хотелось плакать. Леона достала кулон из кармана и сжала в ладони. Это было её единственным оберегом. Она не знала, кто будет ждать её на другой стороне. Но знала точно: она уже не та, что была вчера.
Автобус шёл уже третий час. Дорога становилась всё пустыннее: исчезли заправки, магазины, даже вывески стали редкими и выцветшими. Вместо асфальта местами начиналась гравийка, и колёса гремели так, будто каждую минуту автобус мог развалиться. Никто не спрашивал, куда едут. Словно это было частью договора: хочешь выбраться – не задавай вопросов. Водитель был молчалив, взгляд – словно вырезанный из пластмассы. В зеркале заднего вида его глаза были неподвижными. Леона поймала себя на том, что ни разу не видела, чтобы он моргнул.