Темпл Грандин – Визуальное мышление. Скрытые таланты людей, которые думают картинками, схемами и абстракциями (страница 3)

В начале 1970-х, будучи аспирантом-зоологом в Университете штата Аризона, я начала изучать поведение крупного рогатого скота. Тогда я еще не знала, что другие люди не думают картинками. Мне было двадцать с небольшим, и вербальное мышление оставалось для меня неродным языком. Мой первый крупный прорыв в понимании того, что люди думают по-разному, произошел, когда я пыталась выяснить, почему скот иногда отказывается идти по прогонному коридору. Я много раз писала и рассказывала об этом опыте: это был момент откровения, определивший мой подход к работе с животными и положивший начало моей карьере.

В то время погонщики скота кричали, били или подталкивали животных электрошокерами, чтобы очередь продолжала двигаться. Я решила посмотреть на происходящее глазами коровы и спрыгнула в скотопрогонный коридор. Оказавшись внутри, я увидела, какие вещи заставляли скот останавливаться: тени, преломления солнечного света, отвлекающие объекты вроде свисающей цепи или даже что-то совсем простое, например веревка, перекинутая через верх коридора. Залезть туда было для меня самым очевидным решением, но никто из скотоводов ни разу об этом не подумал, а некоторые даже сочли меня сумасшедшей. Когда я только начинала работать в этой области, взгляд на мир с точки зрения крупного рогатого скота был радикальной идеей, но это стало отличительной чертой моего подхода к работе со всеми животными.

Я много лет работала в животноводческой отрасли над улучшением методов обращения со скотом и консультировала зоопарки и другие учреждения для содержания животных в неволе, чтобы помочь разобраться в истинных причинах поведения животных. Работая над книгой Thinking in Pictures, я полагала, что моя связь с животными, особенно предназначенными для убоя, возникла из-за моего аутизма. Мне казалось, что нас объединяет реакция «беги», возникающая в ответ на угрозу. Я чувствовала их страх. В каком-то смысле я ощущала себя ближе к животным, чем к людям.

Я пришла к пониманию, что в моем визуальном мышлении есть компонент, помогающий мне видеть то, что упускают другие люди. Я подмечаю неверные или ошибочные, а порой даже опасные детали (эту особенность моего мировосприятия я опишу более подробно в главе о катастрофах). Я не просто замечала преломление солнечного света или цепь в скотопрогонном коридоре – эти вещи просто бросались мне в глаза. Входя в помещение, я сразу же вижу все, что находится не на своем месте, или мельчайшее нарушение порядка точно так же, как человек, мыслящий вербально, выявляет неуместную запятую или опечатку в предложении.

Оказывается, эта способность уходит корнями как в аутизм, так и в визуальное мышление. Лоран Моттрон, психиатр и исследователь в области когнитивной нейробиологии и аутизма из Университета Монреаля, и его коллега Сильви Бельвиль работают с людьми с расстройством аутистического спектра. Их исследования включают изучение способностей обработки поступающей извне информации. В одном исследовании они провели серию тестов с пациентом «Э.К.» с синдромом саванта[2] (подробнее о савантах мы поговорим в следующей главе). «Э.К.» мог рисовать по памяти, соблюдая идеальные пропорции и с большой пространственной детализацией. Моттрон заметил: «Известно, что аутичные субъекты обнаруживают незначительные изменения в своем окружении быстрее, чем нормальные люди, и фиксируются на мелких морфологических деталях». Позднее Моттрон провел еще одно исследование, изучая людей с визуальным и вербальным мышлением, выполняющих более сложные визуальные задачи. И в данном случае зрительное восприятие играло «главную роль в аутистическом познании».

Ута Фрит – новатор в области психологии развития, изменившая взгляд на аутизм, который благодаря ее работам стал рассматриваться как когнитивное состояние, а не результат холодности матерей (таких в то время называли «матерями-холодильниками»). В одном из первых исследований она и Амитта Шах сравнивали, как люди с аутизмом, «нормальные» люди и люди с интеллектуальными нарушениями выполняют задание, предполагающее складывание различных узоров из цветных кубиков. Они обнаружили, что испытуемые с аутизмом «независимо от возраста и способностей показывали лучшие результаты, чем контрольная группа».

Не думаю, что мне пришло бы в голову прыгнуть в этот скотопрогонный коридор, если бы я не обладала визуальным мышлением. Мне необходимо было видеть мир глазами коров. Для меня это была самая естественная реакция на свете. С другой стороны, я все еще верила, что все думают так же, как и я, сериями связанных реалистичных картинок или коротких, похожих на трейлеры фильмов, которые крутятся в моей голове. Точно так же, как вербально мыслящим было трудно понять визуализаторов вроде меня, я не представляла, что существуют люди с вербальным мышлением. В те годы я еще не знала о работах таких исследователей, как Моттрон и Фрит. Мне бы и в голову не пришло, что можно изучать и количественно оценивать визуальное мышление или что для этого явления уже есть название. С тех пор я много думала о том, почему так происходит.

Визуальное мышление в вербальном мире

Дело в том, что мы живем в культуре, построенной на речи. Вербально мыслящие люди доминируют в общенациональном дискурсе. Слова наполняют эфир и интернет, а проповедники, ученые и политики занимают большую часть общественного пространства. Недаром же мы называем комментаторов «говорящими головами». Доминирующая культура отдает предпочтение вербальным людям, их мир наполнен бесконечными речами.

Психолог Чарльз Фернихоу – директор проекта Hearing the Voice («Слышать голос») в Даремском университете. В его книге The Voices Within («Голоса внутри») рассказывается, как и почему люди повсеместно разговаривают сами с собой – для мотивации, самофокусирования, смены настроения, чтобы сосредоточиться или изменить поведение. В общем и целом, чтобы сознавать себя. Как мы увидим, даже люди с высоким уровнем вербального мышления обладают навыками визуализации, но информация поступает к ним в основном в форме языка. Однако в отчетах о своих исследованиях Фернихоу, как и многие другие, попадает в ловушку определенной предвзятости. Он утверждает, что мышление является прежде всего языковым, более тесно «связанным с языком, чем представляется на первый взгляд». Психолог признает, что задействуются образы, а также сенсорные и эмоциональные элементы, но «они являются лишь частью картины». Несмотря на то что я действительно разговариваю сама с собой, порой даже вслух, когда полностью сконцентрирована на проекте, мое сознание – не плот в море слов. Это океан образов.

Большинство детей с поразительной скоростью связывают речь с окружающими их вещами. Для вербальных людей речь естественна. Помимо слов и синтаксиса, малыш усваивает интонации и выразительность языка родителя. Однако многим визуально мыслящим людям с расстройством аутистического спектра приходится адаптироваться к доминирующей культуре. Мы не понимаем, что остальной мир передает мысли и чувства посредством слов. Язык не является для нас естественным. Нам очень непросто им овладеть, а также научиться изменять свои голоса по силе, высоте, тембру и длительности для получения правильной интонации. Я научилась модулировать свой голос, внимательно наблюдая за тем, как говорят люди, мыслящие вербально. Это не пришло ко мне естественным образом и не явилось врожденным свойством. Мне до сих пор трудно запомнить длинные последовательности словесной информации. Иногда шутки просто не находят во мне отклика, особенно если произносятся быстро или связаны с игрой слов. Чтобы понять ее, мне нужно преобразовать слова в изображения. Если в шутке присутствует жонглирование словами или странный синтаксис, я, скорее всего, ее не пойму.

Долгое время я ошибочно полагала, что все люди с аутизмом мыслят визуально. Оказывается, некоторые из них очень разговорчивы. Однако, по мнению психолога Грэма Дж. Хитча и его коллег из Манчестерского университета, в раннем возрасте все дети проявляют склонность к визуальному мышлению. Он изучал, как дети обрабатывают информацию, чтобы убедиться, что они полагаются на визуальные, а не на фонетические подсказки в своей памяти. Результаты исследования показали, что у детей старшего возраста зрительная память «замаскирована более распространенным фонетическим компонентом воспоминаний», а это означает, что слова довольно быстро закрывают образы, как один слой обоев ложится поверх другого.

Габриэла Коппенол-Гонсалес, психолог и аналитик данных, которая также отслеживала распространение языка как основного средства общения детей, обнаружила, что до пяти лет дети в значительной степени полагаются на зрительную кратковременную память (КВП). С шести до десяти лет они начинают больше использовать вербальную обработку поступающей информации, а с десяти лет уже напоминают взрослых в том, что касается вербальной КВП. По мере развития вербальной и зрительной систем дети становятся все более склонными к вербальному мышлению. Однако, опираясь на предшествующие исследования КВП у взрослых, исследователи пришли к выводу, что вопреки всем предположениям не все взрослые обрабатывают информацию в первую очередь вербально.