Tem Noor – Воспоминания из неволи (страница 7)

Был только один день, когда я возвращался с суда в приподнятом настроении незадолго до депортации моего товарища Тави – день, когда судья одобрил моё ходатайство о добровольном возврате на родину. Изначально, оказавшись в окружной тюрьме, я был настроен бороться до конца – ходатайствовать об освобождении под залог, обжаловать все решения, вплоть до самого Верховного суда. Я не хотел возвращаться на родину и был готов пройти через любые испытания. Но Тави, узнав о моих намерениях, постарался убедить меня в обратном. Он предупреждал, что я только зря потрачу время и проведу долгие месяцы, если не годы, в различных иммиграционных тюрьмах по всему штату, как это случилось с нашим общим знакомым Антоном.

Тави знал, о чём говорил. У нас троих – у меня, Тави и Антона – был один и тот же судья и государственный обвинитель. Как предсказывал Тави, ходатайство о внесении залога я проиграл. Впереди стоял выбор: продолжать судебное разбирательство или отказаться от него. Отказ сулил возможность попросить судью о добровольном возврате на родину, что могло смягчить последствия и облегчить будущее возвращение в США. В противном случае, меня ждала депортация с запретом на въезд в страну на срок от десяти до двадцати лет.

Решение отказаться от дальнейшего рассмотрения далось нелегко, но оно стало неизбежным. Продолжение судебной борьбы означало бы возложение тяжкого финансового бремени на мою семью, а наши ресурсы и так уже были на исходе. Гражданский суд, предшествовавший моему аресту, и огромные затраты на адвокатов – около четверти миллиона долларов – исчерпали все наши сбережения. Поэтому, когда мне объявили дату слушания, я уже был готов к тому, что скажу и какое решение приму.

По счастливой случайности, дело передали другой судье – женщине, известной своими гуманистическими взглядами. В день слушания мои адвокаты пытались убедить меня не отказываться. Но я твёрдо решил следовать своему плану и на суде озвучил своё решение. Я отказался от дальнейшего разбирательства, но попросил судью удовлетворить моё ходатайство о добровольном возвращении на родину. К счастью, судья пошла мне навстречу и одобрила мою просьбу.

Это было непростое, но единственно верное решение, которое я мог принять в той ситуации.

Глава 15

Прошло более трёх месяцев в окружной тюрьме. Чтобы не дать себе утонуть в апатии и отчаянии, я придерживался строгого режима. Каждый день был наполнен физическими упражнениями, чтением, попытками изучения новых языков. Это была постоянная борьба за внутреннее равновесие, за сохранение хоть какой-то нормальности в условиях. Именно тогда я впервые глубоко осознал, насколько тесно связаны тело и душа, как они влияют друг на друга, подобно сообщающимся сосудам.

Но бывали и такие дни, когда вся моя решимость рушилась под тяжестью депрессии. Я чувствовал, как боль распространяется по всему телу, и не мог найти в себе сил подняться с койки. Эти дни превращались в бесконечный круговорот мыслей – я вновь и вновь прокручивал в голове всё, что произошло со мной за последние месяцы. «Думай о другом! Сфокусируйся на чем-то ином!» – мысленно приказывал я себе, но это было невероятно трудно, особенно находясь в изоляции.

Несмотря на физические нагрузки, я почти не мог спать. А когда удавалось на короткое время заснуть, мне снился один и тот же сон. Я видел себя на пляже, лежащим у самой кромки воды, и рядом беззаботно играли мои дети. Прохладные волны нежно касались моих ног, омывая их своей свежестью, пока я, ослабленный дремотой, засыпал под звуки детского смеха и плеск волн. Но каждый раз, когда большая волна неожиданно поднималась и захватывала нас, я слышал радостный визг сына и смех дочери. Именно в этот момент я всегда просыпался, наполненный горечью, потому что они были так близко, будто я мог дотянуться до них рукой, но наяву они были недостижимы.

Первой трещиной в моём хрупком тюремном мире стал день, когда нас покинул эстонец Тави. Незадолго до депортации он вернулся с очередного судебного заседания на редкость задумчивым и подавленным, что было для него нехарактерно. Ни я, ни Антон не решились расспрашивать его о причинах такого состояния, уважая его право на тишину. Однако после ужина он, наконец, открылся нам. Тави сообщил, что решил отозвать своё дело из апелляционного суда, понимая, что ему не избежать депортации. Он пытался добиться добровольного возврата, но ему отказали. В тот момент этот некогда несгибаемый человек казался сломленным.

Однако это состояние длилось недолго. Уже через несколько дней на его койке снова лежали учебники испанского языка, и вечерние разговоры вновь оживились его историями о безудержных годах, наполненных кутежом, кокаиновыми вечеринками и жизнью на широкую ногу. Его шутки снова возвращали смех в наши будни.

Ночь перед его депортацией была напряжённой. Даже после полуночи блок не спал – каждый хотел попрощаться с Тави, пожать ему руку и пожелать удачи. Его уважали за силу духа, щедрость и умение поддержать товарищей в самых трудных ситуациях. Перед отъездом он раздал свои личные вещи, оставил контакты и, несмотря на явную нервозность, пытался уверить нас, что всё будет хорошо. Через месяц я узнал от Антона, что Тави приговорили к полутора годам заключения в Эстонии, причём шесть месяцев, проведённых в окружной тюрьме, были зачтены в срок. В итоге ему оставалось провести ещё около года в тюрьме на родине.

Спустя несколько дней после его отправки, я тоже получил письменное уведомление. Вместе с этим возникло множество вопросов. Судебный документ был крайне скуден на информацию. Я не знал, как именно будет происходить мой возврат: полечу ли я один или под надзором агентов? Суждено ли мне вернуться на родину в кандалах или как свободному человеку? Ведь, по сути, я не был признан преступником – моя вина так и не была доказана в суде.

Я несколько раз пытался выяснить детали, но мои запросы оставались без ответа. Полная неизвестность была частью процесса – скорее всего, чтобы не допустить возможного побега.

Глава 16

Улететь на родину с первой попытки у меня не получилось. В ночь перед отправлением вместо Сакраменто меня увезли в Сан-Франциско, где я провёл целые сутки в ожидании рейса из международного аэропорта. Никаких инструкций относительно перелёта не было, и, глядя на мексиканских иммигрантов, я по наивности предполагал, что меня сопроводят до самого самолёта. Далее я должен был сам, с пересадкой, долететь до Казахстана, где намеревался добровольно сдаться местным властям.

Поздно ночью в камеру вошёл двухметровый верзила с белоснежной улыбкой и необычной внешностью – то ли индус, то ли египтянин, то ли латиноамериканец. "Офицер Сандовал," – представился он, протянув мне руку, внушительную, как лопата, в которую могли бы уместиться три моих. Нацепив на меня наручники, он повёл вниз на парковку и, указывая на уже знакомый чёрный фургон с тонированными стёклами, велел садиться.

По дороге мы остановились у какого-то здания, где к нам присоединился ещё один агент. Разглядеть его я толком не смог – в машине было слишком темно, да и сосредоточиться на чужих лицах не было сил.

Наконец, мы прибыли к аэропорту. Машина остановилась у главного входа, и Сандовал, сидевший на переднем сиденье, обернулся ко мне. Его голос был необыкновенно спокоен, вежлив, словно он говорил не с разыскиваемым преступником, а учил сына житейским премудростям. "Слушай, ты кажешься нормальным парнем," – сказал он с характерной для американцев непринуждённостью. – "Сейчас я сниму с тебя наручники, но, если вдруг вздумаешь шутки шутить, не сомневайся: мы быстро примем меры. Наденем наручники снова, на руки и на ноги, как в окружной тюрьме. И нам будет всё равно, что вокруг люди."

Я, конечно, и не думал о побеге. С идиотской улыбкой на лице пробормотал, что буду только рад хоть ненадолго избавиться от этих железок.

Внутри огромного аэропорта у меня наконец появилась возможность рассмотреть второго агента. Он был ниже ростом, но значительно массивнее своего напарника. Оба они были выбриты наголо, однако второй агент, несмотря на свою внушительную комплекцию, больше напоминал мне звезду рэпа, нежели спецагента. «Офицер Санчес! Рад знакомству, чувак!» – бодро произнёс он, протягивая мне свою большую, волосатую руку. Его манера разговора и фамилия сразу дали понять, что он американец мексиканского происхождения, хотя в речи не было и следа акцента.

Агенты несли с собой дорожные рюкзаки, и с каждым шагом моя едва тлеющая надежда на самостоятельное путешествие медленно угасала. Казалось, не мне решать, как и куда я полечу. Но, несмотря на лёгкое разочарование, я ощутил неожиданную радость. Среди толпы пассажиров я, пусть и под присмотром агентов, впервые за долгое время почувствовал свободу. Я попытался насладиться моментом, оглядываясь на праздничную суету аэропорта. Он казался мне сказочным, почти нереальным: гирлянды, праздничные украшения, рождественские ёлки на каждом шагу. Даже реклама на огромных экранах напоминала о приближающемся празднике. Всё это создавало иллюзию благополучия и тепла.

Со стороны мы могли бы показаться закадычными друзьями, отправляющимися в дальние тёплые страны. Медленно шли вдоль людского потока, направляясь к своему выходу на посадку. Но на самом деле мои спутники не спускали с меня глаз ни на секунду. Оба агента держались на расстоянии не более метра, один слева, другой справа, словно пытаясь удержать меня в невидимом коридоре. Я лишь гадал, какими авиалиниями мы полетим. Когда мы подошли к стойке корейских авиалиний, стало ясно, что наш путь лежит через Сеул и знаменитый аэропорт Инчхон.