Tem Noor – Воспоминания из неволи (страница 8)

У стойки нас встретила милая девушка-кореянка, её лицо, аккуратное и безупречное, напоминало фарфоровую куклу. Сияя белоснежной улыбкой, она проверила паспорта моих спутников, сверив их фотографии с живыми лицами. Но когда её взгляд упал на мой паспорт, её идеальная маска слегка изменилась. Сандаловые брови едва заметно нахмурились, а во взгляде промелькнуло что-то вроде недоумения.

Девушка за стойкой вдруг заметно занервничала, начала что-то лихорадочно проверять в системе. Спустя несколько минут она вызвала по рации другого сотрудника – мужчину, который, видимо, был её куратором. Они вдвоём склонились над монитором, и, пока она показывала ему что-то на экране, он несколько раз бросал быстрые, настороженные взгляды в мою сторону, перебрасываясь с ней фразами на корейском. Офицер Сандовал, уловив перемену в их поведении, подошёл к стойке и тихо завёл с ними разговор. Санчез тем временем оставался чуть позади, но его внимательный взгляд неотступно следил за развитием ситуации. Я услышал, как Сандовал, внушительным голосом, пытается объяснить происходящее: «Сэр, у нас есть письмо от вашего генерального консульства, разрешающее перелёт под сопровождением специальных агентов…»

Час бесполезных переговоров по телефону с обеих сторон не принёс результатов. Тем временем посадка на рейс подходила к концу. Стало ясно, что отдел безопасности корейских авиалиний категорически отказывается дать разрешение на мой допуск на борт. Мой статус международно разыскиваемого преступника вызывал у них недовольство и тревогу – они беспокоились за безопасность других пассажиров.

Признаться, в тот момент я чувствовал себя словно персонаж из фильма. Как Ганнибал Лектер из "Молчания ягнят", я невольно становился центром внимания, объектом страха и недоверия. Каждый раз, когда я ловил взгляды сотрудников авиакомпании, в их глазах читались тревога и страх – точно такие же чувства я наблюдаю сегодня спустя много лет у новых знакомых, когда речь заходит о моём противоречивом прошлом.

Прошло два часа. На гигантском электронном табло рейс сменил статус на "посадка завершена". Офицер Сандовал резко выпрямился, словно принял окончательное решение, и скомандовал: «Окей, мы сделали всё, что могли! Возвращаемся!» Мы вышли к главному входу аэропорта, где долго ждать не пришлось: чёрный фургон уже стоял на месте, за рулём сидел тот же самый водитель. К сожалению, наручники снова защёлкнулись на моих руках, и, попрощавшись с агентами, я снова отправился в обратный путь – в окружную тюрьму города Юба.

Глава 17

Я проснулся, когда машина уже въезжала на территорию окружной тюрьмы. Впервые я застал приёмное помещение погружённым в тишину. Скамейки пустовали, телевизор был отключён, а за стойкой скучали трое дежурных офицеров. Каждый из них держал большой термос с кофе, ведя полусонные разговоры вполголоса. Я, словно завзятый гангстер, плюхнулся на скамейку и, растянувшись во весь рост, погрузился в крепкий сон.

К шести часам утра меня разбудил один из охранников. В этот раз, не найдя свободного места в ставшем уже «родным» для меня блоке «С», они отвели меня в блок "D", который предназначался для иммигрантов, совершивших преступления на территории США. Там условия были куда строже, но мне пообещали, что как только освободится место, меня переведут обратно в мой блок.

Новый блок сразу не пришёлся мне по душе. Он находился в противоположной части здания, внешне мало чем отличался от блока «С», но обстановка была куда угрюмее. Здесь арестанты жили в двуместных камерах с туалетом, рукомойником и встроенными койками, и только дважды в день – утром и вечером – нам разрешали выходить на свободу на два часа.

Первый день я проспал до самого вечера. Когда камеры автоматически открылись, я решил всё же выйти и осмотреться, прикинуть, что за место мне предстоит обживать ближайшие дни до отправки. В отличие от блока «С», здесь была всего одна общая зона с несколькими столами, расположенная на цокольном этаже.

Моё внимание сразу привлёк арестант, сидевший у стола с книгой в руках. Высокий, худощавый мужчина с гладко выбритым черепом читал на английском книгу о буддизме. Он казался совершенно отстранённым от суеты окружающего мира, сидел ровно, как статуя, сложив руки. Если бы мне предложили нарисовать монаха, постигшего высшую степень душевного покоя, я бы нарисовал его.

Звали его Штефанус, и его рассказ буквально ошеломил меня. Он провёл 39 лет в американской федеральной тюрьме, куда попал сразу после окончания университета. Я не стал расспрашивать о том, за что его приговорили к такому огромному сроку, меня больше волновало, как ему удалось пережить столь долгие годы заключения и не потерять себя. Штефанусу одобрили условно-досрочное освобождение, но вместо вожделенной свободы его ожидал новый этап – перевод в окружную тюрьму Юба, где он должен был дожидаться депортации на родину.

Филиппинец оказался удивительно интересным собеседником. Всё своё свободное время в тюрьме он посвящал чтению, что позволяло ему сохранять ясность разума. Он рассказывал о жизни в федеральной тюрьме, которая по сравнению с окружной напоминала небольшой городок. Работа электриком, книги и спорт помогли ему не утратить себя и не пасть духом за долгие годы заключения. Я был настолько поглощён его рассказами, что не заметил, как пролетело время. Лишь звонок, возвещающий о возвращении в камеры, прервал наш разговор. Мне оставалось ещё множество вопросов, но я был вынужден вернуться в свою камеру.

После той беседы я ощутил, как мои собственные тревоги начали растворяться. Лежа на койке, я размышлял о предстоящем пути в Казахстан и неизбежном сроке в тюрьме. Но теперь страх перед грядущим не казался таким всепоглощающим. «Я справлюсь! Я найду в себе силы продержаться!» – мысленно повторял я эти слова снова и снова, ощущая, как на душе становится легче.

Тем временем мой сосед по камере – бывший торговец наркотиками – эмоционально бурчал что-то на испанском, переживая за исход бейсбольного матча, который транслировали по телевизору. «La puta madre loco no puedo creer lo que nos pasó!» – воскликнул он, что на русский можно перевести как: «Чёртова мать! Не могу поверить, что с нами произошло!» Его страстные возгласы лишь отдалённо касались меня, ведь мысли уже унесли меня в размышления о том, что ожидало меня впереди.

Не прошло и получаса, как в блоке отключили телевизор и погасили свет. Мой сосед, бросив последнюю ругань, улёгся на свою койку и быстро захрапел, утомившись за день. Он занимался тем, что мастерил маленькие крестики из пластиковых пакетов – занятие, в котором, казалось, находил своеобразное утешение.

И вот, в полной тишине блока, среди звуков чужого дыхания, я вдруг услышал женский голос по рупору. Он с трудом и запинками произнёс моё имя, прося собрать личные вещи. В этот момент я понял: меня переводят обратно, в мой родной блок «С». Радость и облегчение смешались во мне, а все сомнения и страхи окончательно исчезли.

Глава 18

«Мистер Н., просыпайтесь, сэр! Пора ехать!» – мягко, но настойчиво тормошил меня агент Сандовал. Шёл конец ноября, и в распределительной камере в Сан-Франциско, где я ждал второй попытки отправки в Казахстан, было холодно. Весь день я провёл среди латиноамериканцев, которые не говорили ни слова по-английски. Их бесконечные, однообразные разговоры действовали на меня усыпляюще, и я благополучно проспал до самого вечера.

Проснувшись поздним вечером от холода, я с удивлением заметил, что камера опустела. Пытаясь согреться, я испробовал всё, что было в моём распоряжении: изучил каждую царапину и рисунок на металлических стенах – они напоминали древние петроглифы, – отжимался, ходил кругами по камере, стараясь определить этаж, на котором находился. Я вглядывался в силуэты небоскрёбов за окном, но мешала металлическая решётка, не давая мне дотянуться и закрыть окно. С наступлением ночи холод становился невыносимым. В конце концов, обмотавшись туалетной бумагой, я лёг на холодную металлическую скамью и снова уснул. Мне удалось проспать пять или шесть часов до того момента, когда появился Сандовал.

После возвращения в окружную тюрьму две недели пролетели незаметно. Не скрою, было приятно снова очутиться в блоке «С», погрузиться в рутину и хотя бы ненадолго отсрочить момент вылета. Но я прекрасно осознавал, что испытания неизбежны, как бы я их ни откладывал. Особенно рад моему возвращению был Антон – он тоже ждал депортации в Россию, отказавшись от попыток обжаловать своё дело в Верховном суде.

Вечера проходили в долгих партиях шахмат и разговорах. Мы с Антоном обсуждали тюрьмы в США и на постсоветском пространстве, делились своими представлениями о том, что нас ждёт на родине. Супруга Антона заботливо распечатала для нас статьи из интернета о тюрьмах в странах бывшего СССР. Изучив их, мы пришли к единодушному выводу: окружная тюрьма в городке Юба казалась настоящей пятизвёздочной гостиницей по сравнению с тем, что ожидало нас на родине.

Вторая попытка отправиться на родину прошла без сучка и без задоринки. До посадки оставалось полтора часа. Агент-весельчак Санчез, как и обещал, предложил перекусить, назвав гамбургеры и картошку фри "нормальной американской едой". Однако все закусочные оказались закрыты после полуночи, и, за неимением других вариантов, мы остановились на помпезном итальянском ресторане в транзитной зоне. Это меня только порадовало – я давно не ел что-то столь изысканное.