Тайный адвокат – Иллюзия закона. Истории про то, как незнание своих прав делает нас уязвимыми (страница 11)
Почему государство может вмешиваться в жизнь моего ребенка?
На практике дела, в которых судьи должны применять принцип благополучия ребенка, делятся на две общие категории – публичного права и частного права. В делах публичного права государство без приглашения вмешивается в жизнь ребенка и семьи с целью защиты его интересов. Когда государство – обычно это муниципальный орган власти – полагает, что ребенок страдает или рискует пострадать от «значительного вреда» (35), оно может обратиться в суд с целью добиться различного рода судебных постановлений[23]. Два самых распространенных судебных постановления – это постановление об опеке, которое перекладывает ответственность за ребенка с родителей на муниципальные власти, и постановление о надзоре, которое помещает ребенка под надзор муниципальных властей.
Мы оставим этот вопрос, потому что нас пока не интересуют дела публичного права, и сосредоточимся на касающихся ребенка делах частного права.
Когда спор по поводу воспитания ребенка возникает между частными лицами – чаще всего разведенными или живущими отдельно родителями, – чтобы его разрешить, можно обратиться в суд по семейным делам[24]. Так, можно подать ходатайство о вынесении «постановления об опеке», призванное урегулировать вопросы о том, когда и с кем ребенку следует жить, проводить время или контактировать. Особое значение для наших целей имеет так называемое постановление по конкретным вопросам. Согласно законодательству, сторона может обратиться в суд с просьбой разрешить конкретный вопрос, который возникает «в связи с любым аспектом родительских обязанностей» (36). Как следует из названия, такое постановление позволяет решить широкий спектр вопросов, начиная от того, проводить ли обрезание мальчику[25] (37), до решения, следует ли ставить ребенку прививку ЖКВ[26] (38) и какое образование должны получать дети, если религиозные убеждения родителей, находящихся в разводе, не дают им достигнуть согласия по поводу школьного обучения.
КОММЕНТАРИЙ ОТ ЮРИСТА РФ:
Ст. 57 СК РФ: ребенок вправе выражать свое мнение при решении в семье любого вопроса, затрагивающего его интересы, а также быть заслушанным в ходе любого судебного или административного разбирательства, ст. 65 СК РФ: все вопросы, касающиеся воспитания и образования детей, решаются родителями по их взаимному согласию исходя из интересов детей и с учетом мнения детей. Родители (один из них) при наличии разногласий между ними вправе обратиться за разрешением этих разногласий в орган опеки и попечительства или в суд.
Во всех делах частного права используется один и тот же критерий: принцип благополучия ребенка. Выслушав показания и аргументы сторон, суд формирует свое собственное независимое мнение о том, какое постановление отвечает наилучшим интересам ребенка.
Что касается расшифровки понятия «наилучшие интересы ребенка», то она зависит от конкретной ситуации, однако в Законе о детях (39) перечислены некоторые факторы, которые должны быть учтены судом:
• пожелания и чувства ребенка (с учетом его возраста и степени понимания ситуации);
• его физические, эмоциональные и образовательные потребности;
• предполагаемое влияние на него любых изменений в его жизни;
• его пол, возраст, происхождение и любые характеристики, которые суд сочтет важными;
• любой вред, который был или может быть ему причинен;
• способность каждого из родителей или других ответственных лиц удовлетворить его потребности;
• спектр доступных суду полномочий.
В качестве примера реализации данного принципа можно привести громкое дело 2012 года (40), когда Апелляционный суд решал вопрос о том, должны ли два мальчика, родители которых являются ортодоксальными евреями, получать образование в соответствии с волей отца – в ультраортодоксальной хасидской или харедимской школе для мальчиков и девочек – или с волей матери – в общеобразовательной «современной ортодоксальной» школе. Различия были кардинальными. Харедиты не разрешают детям смотреть телевизор, в основном у них нет доступа к интернету или социальным сетям, а общение с детьми, не принадлежащими к общине харедитов, запрещено. Современная ортодоксальная школа, напротив, разрешала гораздо больше в отношении телевидения, религиозной одежды и общения вне общины. Как отметил суд, значение принятого им решения выходило за рамки простого выбора школы: оно касалось «гораздо более фундаментального образа жизни» детей.
Трудно вкратце передать всю глубину анализа понятий «благополучие» и «наилучшие интересы», проведенного судом, и судебное решение в целом представляет собой поистине увлекательное чтение даже для тех, у кого в жизни юриспруденция не занимает главенствующее положение (если предположить, что такие любопытные вообще существуют). По словам суда, при проведении оценки учитывался «широкий спектр этических, социальных, моральных, религиозных, культурных, эмоциональных и социальных соображений», включая «все, что способствует благополучию и счастью ребенка или имеет отношение к его развитию, настоящей и будущей жизни как человека». В официальном судебном решении был упомянут Джон Донн, обсуждалось аристотелевское понятие «хорошая жизнь», подчеркивалась важность уважения религиозных принципов, а также подробно рассматривалось возможное влияние двух школ на будущее детей. Выслушав многочисленные показания и свидетельства, суд пришел к выводу, что по ряду причин – включая образовательные возможности, эмоциональное воздействие на детей и тот факт, что более либеральное образование не лишит детей возможности вернуться к своим религиозным корням, если они сами того пожелают, став старше, – предложение матери наилучшим образом отвечает интересам детей.
У МНОГИХ ЛЮДЕЙ ПО ПОНЯТНЫМ ПРИЧИНАМ САМА МЫСЛЬ О ТОМ, ЧТО СУД МОЖЕТ УКАЗЫВАТЬ, КАК ИМ ВОСПИТЫВАТЬ СВОЕГО РЕБЕНКА, ВЫЗЫВАЕТ ИНСТИНКТИВНОЕ ОТТОРЖЕНИЕ, А ТО И ОТКРЫТУЮ ВРАЖДЕБНОСТЬ.
Однако ее, возможно, будет легче принять, если рассматривать не через призму попирания судами родительских прав, а как общественную гарантию того, что в случае разногласий между законными опекунами ребенка на защиту его интересов всегда встанет назначенный государством судья.
Между тем для решения каких-либо конкретных вопросов, связанных с ребенком, в суд могут обращаться не только его враждующие родители. Возвращаясь к случаям, с которыми вы ознакомились в начале данной главы, стоит отметить, что вопрос о медицинском лечении маленьких детей также может решаться на основании частного обращения в суд по семейным делам. Закон и врачебная этика обязывают врачей действовать в наилучших интересах ребенка или подростка в возрасте до восемнадцати лет, которому они оказывают медицинскую помощь[27] (41). Чаще всего мнения родителей и врачей совпадают. У подавляющего большинства больных детей врачи и родители приходят к согласию по поводу того, какое именно лечение отвечает наилучшим интересам ребенка. В исключительно редких ситуациях врачи и родители все же расходятся во мнении до такой степени, что для принятия решения о лечении приходится вмешиваться суду (42).
В случае возникновения спора механизм его разрешения находится в ведении суда. Дети постарше, к примеру, могут оказаться достаточно компетентными, чтобы дать согласие (анализ их «компетентности» включает оценку степени их зрелости и способности понимать, о чем идет речь), однако могут и отказаться от лечения, которое, по мнению врачей, отвечает их лучшим интересам[28].
В 1993 году, словно отголоском романа Иэна Макьюэна «Закон о детях», пятнадцатилетний больной лейкемией отказался от спасительного переливания крови на том основании, что это противоречило одному из принципов его религии Свидетелей Иеговы. Больница обратилась в Высокий суд за разрешением лечить мальчика в соответствии с его наилучшими интересами, какими их видели врачи. Суд, приняв во внимание пожелания и религиозные убеждения мальчика как часть общей оценки его наилучших интересов, тем не менее постановил, что переливание должно быть проведено[29] (43). У этого случая было трагическое продолжение: через несколько лет, когда этот юноша достиг совершеннолетия, лейкемия вернулась, и ему уже никто не мог запретить отказаться от лечения, в результате чего он умер мучеником своей веры.
Если ребенок не в состоянии дать согласие на лечение, это решение принимают родители, выполняя свои законные обязанности. Между тем родители тоже не всегда действуют в интересах своего ребенка. В 2014 году совсем маленький мальчик Б. получил сильные ожоги в результате несчастного случая. Пересадка кожи, которую должны были провести врачи, скорее всего, потребовала бы переливания крови; без этого существовал реальный риск смерти. Родители, оба набожные Свидетели Иеговы, отказались дать согласие на лечение. Траст Национальной службы здравоохранения обратился в Высокий суд за разрешением. Как и следовало ожидать, Высокий суд в очередной раз подтвердил давний принцип, согласно которому желания родителей, может, и заслуживают «большого уважения», однако в конечном счете «не могут быть важнее благополучия» и наилучших интересов ребенка, которые очевидным образом заключаются в получении данного спасительного лечения (44). Недавно, в 2019 году, судья Хейден, рассматривавший дело Альфи Эванса, постановил, что тринадцатимесячная девочка с угрожающей жизни почечной недостаточностью должна проходить лечение гемодиализом, как этого хотели в Королевской детской больнице Манчестера, вопреки желанию родителей девочки, чтобы она лечилась «только [с помощью] силы молитвы» (45).