Тайниковский – Тёплая изнанка (страница 1)
Тайниковский
Тёплая изнанка
Глава 1
Затычку Бернат принёс на девятнадцатый день, и принёс он не одну, а две.
Положил обе на кухонный стол, рядом, и стал ждать, пока я замечу.
Я в то утро соображал плохо. За девятнадцать дней после ледохода я спал по четыре часа, потому что подвал у меня перестал быть подвалом: в углу под ящиками теперь была яма в семь шагов, в яме — бок камня с пустой чашей набок, и всякий раз, спускаясь туда с фонарём, я ловил себя на том, что смотрю не на чашу, а на плиту над ней.
Плита была пустая.
Девять лет на ней лежал дракон, и за это время я привык, что в подвале был Ксаверий Аргентум Третий. Теперь без него, тут было как-то пусто.
— Барон, вы считать будете или мне вслух сказать?
— Бернат, я вижу, что их две.
— Две, — подтвердил он и придвинул ко мне ближнюю. — Вот эта моя. Три дня работы, порода тамошняя, с прогалины, из того куска, что вы мне привезли. Сядет как влитая, и никто не отличит, покуда не вынет.
Я взял её в руки.
Камень был мокрый на ощупь, хотя лежал на сухом столе, — Бернат говорил, что такая порода всегда мокрая, а отчего, не знает никто, и сорок лет работы ему в этом не помогли.
— Бернат, а вторая?
— А вторая, — отозвался он, — Не моя.
— А чья?
— Барон, вот про это я вам и пришёл рассказывать, и на кухне я про это рассказывать не стану.
* * *
Мы вышли во двор, потому что на кухне в этот час Мавра уже гремела и слушала, а Бернат при Мавре говорить не любил: она его знала мальчишкой, и всякий раз, когда он начинал объяснять про камень, она вставляла, что помнит, как он ел сырое тесто.
Двор был весь в апрельской воде. У нас тут глина, и всякий апрель двор на неделю превращается в мелкое озеро с островами из битого кирпича, и по этим островам пятнадцать человек ходят на работу, и всякий год Гуш говорит, что надо бы подсыпать, и всякий год мы подсыпаем осенью, и всякий апрель это оказывается впустую.
Бернат остановился у сарая, достал вторую и подал мне.
Она была того же цвета и того же зерна, но короче и толще, и с одного бока у неё была наведена гладкая грань — не обломанная, а именно наведённая, руками, с нажимом.
— Бернат, где вы её взяли? — уточнил я.
— В четвёртом. Барон, в чаше четвёртого камня. На прогалине, в полутора верстах отсюда, там, где вы ходите два раза в неделю девять лет подряд.
* * *
Я на это ответил не сразу и ответил не то, чего он ждал.
— Бернат, в полутора верстах.
— В полутора, барон, я же и говорю.
— Бернат, мне это число девятнадцать дней назад назвали, — ответил я. — В ночь на тринадцатое, в ходе, перед тем как он ушёл. Он сказал: заткнутых камней восемьдесят восемь, семь помечены рукой мёртвого человека, и один лежит у тебя в полутора верстах.
Бернат постоял, потом снял шапку и надел обратно.
— Стало быть, я вам ничего не открыл.
— Стало быть, вы мне впервые за девятнадцать дней дали то, что можно взять в руки, — отозвался я.
***
Я эти девятнадцать дней прожил как живут с занозой, которую видно, а вынуть нечем.
Бернат положил передо мной камень и его можно взвесить. Камень можно показать Кричу, магистру Хольту, палате и всякому, кто спросит. И с этой минуты у меня в доме было не слово улетевшего дракона, а вещественное доказательство того, что он сказал правду хотя бы в одном из трёх пунктов.
— Барон, а третье он вам что сказал?
— Бернат, третьим было, что он вернётся.
— Ну, это мы тоже проверим, — не принял он. — Только, не сейчас.
* * *
Я не сразу нашёл, что ответить, и он этим воспользовался.
— Барон, я вам объясню, а вы потом сами решайте что делать. После той ночи я четыре дня не работал. Я ходил по прогалине и щупал чаши руками, все одиннадцать, потому что я в ту ночь держал в руках выбитую часть и понял, что до этого сорок лет смотрел на камень и не видел, куда смотрю.
— Бернат, и в скольких нашли?
— В одной, — ответил он. — Барон, в одной из одиннадцати. В четвёртом.
Он забрал у меня затычку обратно и повернул её гранью к свету.
— И вот что я вам скажу, а вы думайте. Ту, ночную, выбили изнутри. А эту ставили снаружи, руками, и ставил её человек, который знал, как ставить. Я такую грань навожу за полдня, но у меня и сорок лет опыта.
— Бернат, а вынули вы её когда?
Он помолчал ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы решиться на то, чтобы не соврать.
— Позавчера. Барон, я вынул её без спросу, и я это знаю.
***
Отчитывать я Берната не стал, и не из доброты.
Я стоял посреди залитого двора с чужим обточенным камнем в руке и считал.
По тому, что нам сказал Ортвейл в феврале, затычка вынимается в мороз: порода при холоде садится по-разному, чужая и своя, и в мороз её можно расшатать, а в тепле она сидит намертво. Ортвейл нашёл шесть таких чаш за четыре года и все шесть открывал зимой, и он говорил об этом как о ремесле, которому научился в поле.
А Бернат вынул эту в конце апреля, голыми руками, в полдень.
— Бернат, она сидела свободно?
— Барон, она сидела как зуб, который вот-вот выпадет, — ответил он. — Я её пальцем качнул, и она пошла.
— И давно она так сидит, по-вашему?
— По-моему, барон, её кто-то уже расшатывал. Не в этом году и не в прошлом. Но расшатывал, а обратно вбил кое-как, и с тех пор она тут и ждала, - немного подумав ответил он и тяжело вздохнул.
Видимо, спокойной жизни мне в это мире не видать...
* * *
На прогалину мы пошли вчетвером после полудня.
Прогалина у нас в полутора верстах на северо-запад, за прудом и за вырубкой, и дорога туда идёт через ольшаник, который в апреле стоит по щиколотку в воде, и мы всякий раз идём по краю, гуськом, и всякий раз кто-нибудь да оступается.
В этот раз оступился я.
Гуш шёл первым, потому что так ходит всегда и иначе не умеет, Илмет — за мной, с сумкой через плечо, а Бернат замыкал и нёс обе затычки в холщовом мешке, как носят инструмент. Прогалина открывается сразу, без перехода: ольшаник кончается, и ты стоишь на ровном, поросшем низкой травой поле в полтораста шагов, и на этом поле одиннадцать серых камней по колено и по пояс высотой, расставленных не рядами и не кругом, а как попало.
Двести лет назад их свезли сюда со всего уезда, потому что двенадцатый было не сдвинуть.
Восьмой горел.
Он горел девятый год, с той осени, как я его разжёг, и свет над его чашей стоял столбом в ладонь высотой и в ветер не гнулся, и все, кто приходил на прогалину впервые, сперва шли к нему, а на остальные десять даже не смотрели.