Тайниковский – Тёплая изнанка (страница 3)

— А неявка вам станет в Урочище, — уточнила Гретхен Веккель. — Цифры у меня для этого нет.

— Гретхен, а если заявить только одну? Ту, что под домом.

— Тогда вторую найдут, и найдут её после вашего заявления, и это будет хуже, чем если бы вы молчали про обе.

***

Мавру я в тот день застал на кухне за делом, которого не понял.

Она стояла у окна и клала на наружный подоконник медяк.

Двенадцать лет она ставила на этот подоконник лампу, и все двенадцать лет никто в доме не спрашивал, для кого, потому что все знали и молчали. Лампу она ставить перестала в январе сорок третьего, когда человек, для которого она её ставила, умер в дальней горнице, и подоконник шесть лет стоял пустой.

А медяк там появлялся девять лет, каждый вечер, и клал его я.

— Мавра, вы зачем?

— А затем, мальчик мой, что ты нынче забудешь, — не приняла она, не оборачиваясь. — Ты второй день ходишь как пришибленный, и вечером ты про подоконник не вспомнишь, а я вспомню.

— Мавра, он улетел. Он на четвёртый день пути или уже на месте.

— Улетел, — согласилась она и подвинула медяк к самому краю. — И что же теперь, порядок менять?

Она обернулась и посмотрела на меня так, как смотрит человек, который старше тебя на полвека с лишком и об этом помнит.

— Мальчик мой, вот вернётся он через год, а подоконник пустой. И что он подумает?

— Ничего не подумает, - отвентил я.

— А вот и нет, - покачала она головой. - Я ящерицу почти пол века знаю, - произнесла она. - Подумает он, да еще как.

* * *

Двадцать вторую я в те дни навещал дважды в день, как навещал пеплогрива, и это была первая перемена, которую я в себе заметил после той ночи. Она лежала в своём загоне на боку и не вставала, когда я входил, а раньше вставала всегда. Лапы у неё были обмотаны — Илария перевязывала через день, и на четвёртый раз сказала, что когти на передних сойдут все и отрастут не раньше осени, и что ходить она будет, а копать не сможет до самых холодов.

— Тобиас, вы опять сидите тут полчаса.

— Илария, я пришёл посмотреть повязку.

— Повязку вы посмотрели в первые две минуты, — не приняла она и стала убирать инструмент в сумку. — Тобиас, я двенадцать лет ездила по деревням и знаю, как выглядит человек, который сидит у зверя и думает про своё. Он сидит ровно так.

— Илария, я думаю про четвёртый камень.

— Вы думаете про пустую плиту у себя в подвале, — уточнила Илария тен Овеск. — А про четвёртый камень вы думаете, чтобы про плиту не думать.

* * *

Я не стал спорить, потому что она была права дважды.

Илмет в тот же день завёл для двадцать второй отдельную книгу, и завёл её без спросу, и принёс мне уже прошитой.

— Господин, я её переписал из приёмной.

— Илмет, ты переписал шесть лет?

— Шесть лет и четыре месяца, — доложил он. — Господин, в приёмной книге она идёт головой под номером и по графе «прочее». Я её оттуда не вычеркнул, потому что вычёркивать нельзя. Я завёл вторую.

Он положил книгу на стол и придержал ладонью.

— Господин, вы в своде написали, что это ваша вина, а не её. Я это читал. А потом подумал, что писать в своде легко, и сделал книгу.

— Илмет, а как ты её назвал?

— Никак не назвал покамест. Господин, я название оставил вам, потому что вы девять лет не решаетесь, а решать всё равно придётся.

***

Крич приехал восьмого мая, и приехал он не один, а с писцом, чего за ним прежде не водилось.

Виллем Крич ездил к нам на квартальный учёт с самого первого года, и за девять лет мы прошли с ним путь от взаимной неприязни до чего-то, чему я до сих пор не подобрал названия. Он по-прежнему считал, что я веду хозяйство не по уставу, а я по-прежнему считал, что устав писали люди, ни разу не державшие в руках больного зверя, и мы оба за девять лет ни разу не сказали этого вслух.

Считал он два дня.

На второй день к вечеру он позвал меня в зимовник, где стоял его раскладной стол, и положил передо мной лист.

— Барон, по головам у вас восемьдесят шесть. По видам двадцать шесть. Это я записал и подпишу.

— Магистр Крич, я слышу, что дальше будет «но».

— Дальше будет не «но», — спокойно ответил он. — Дальше будет «зачтено».

Он развернул лист ко мне.

Из двадцати шести видов зачтено было девять.

— Магистр Крич, объясните мне это по пунктам, — попросил я.

— Барон, я объясню по одному, и вам хватит, — доложил Виллем Крич. — Вид зачитывается, когда при нём пара и приплод за два года. Один экземпляр — не зачтено. Пара без приплода — не зачтено. Всё прочее — как у вас.

— И что переменилось? Девять лет считали по головам.

— Девять лет считали по головам, — подтвердил он. — А с нового года считают по зачтённым видам, и кормовые тоже. Барон, я вам это показываю в мае, а не в декабре, и я это делаю не по уставу.

Он свернул лист.

— И вы, барон, будьте добры, не благодарите. Я к вам приезжаю девять лет и не хочу приехать на десятый к Марвейнам.

— Магистр Крич, а Марвейны тут при чём?

— Барон, они пока ни при чём, и я вам сказал лишнее, — не принял он. — Считайте, что я назвал первую фамилию, какая пришла в голову.

***

Считали мы с Гретхен в ту же ночь.

Девять зачтённых видов вместо двадцати шести означали кормовых не двенадцать в квартал, а четыре с половиной, и это при восьмидесяти шести головах, из которых сорок на выдержке и едят вдвое против обычного, потому что зверь на выдержке всегда ест вдвое. Мы сидели в кабинете до третьего часа и перебирали, что можно свести в пару.

Пару свести нельзя.

У меня двадцать шесть видов, и семнадцать из них пришли ко мне поодиночке: изъятые у балаганов, отбитые у скупщиков, привезённые с Ольмерского перехода в числе двадцати двух голов, которых мне было велено не брать. Они не пара и парой не станут, потому что второй такой в королевстве нет, а если и есть, то стоит у кого-то в частном собрании и мне его не отдадут.

— Господин барон, вы понимаете, к чему это сводится?

— Гретхен, к тому, что нужен вид.

— К тому, что нужен вид, который вы возьмёте сами, — уточнила она. — Не изъятый и не купленный. Ваш, с обоими родителями и с записью о том, откуда.

* * *

Фойт из Овеськи привёз дрова одиннадцатого числа и привёз их на два воза меньше уговорённого.

Он за тридцать лет возит нам дрова и ни разу не недовёз, и я это заметил прежде, чем он слез с телеги.

— Фойт, а где остальное?

— Барон, остальное я вам привезу через месяц, и привезу честно, — доложил он. — А нынче не привёз, потому что мне лес не дали.

— Фойт, кто вам не дал лес? Овеськи не за вами, что ли?