Тайниковский – Стеклянная степь (страница 37)

— Значит, за два года дважды, - задумчиво произнес Веккель.

— Верно, — подтвердил я. — Магистр, я знаю, что это выглядит расточительством. Двадцать два золотых на постройку, которая простаивает.

Веккель посмотрел на меня.

— Барон, — заговорил он. — Я в семьдесят четвёртом закрывал переход в Ольмерском уезде. Тот самый, из-за которого написан пункт восемнадцатый.

Я замолчал.

— Там было наоборот, — продолжил он. — Держатель был человек хозяйственный и рассудил, что двор простаивает. Разобрал и пустил доски на конюшню.

— И чем это кончилось?

— И через полтора года он завёз оттуда животное, — уточнил Э. Веккель. — Уезд потерял восемь тысяч голов, а держатель — всё, включая имя.

Он ещё раз обошёл двор по периметру.

— Барон, покажите мне ваши записи по выдержке.

Я принёс.

Он читал их двадцать минут — сорок два листа за два случая, с ежедневными отметками, с весами, со стулом, с поведением.

Потом закрыл и вернул.

— Можно я сниму с них копию?

— А зачем она вам нужна?

— Затем, что я двадцать три года не могу объяснить своим держателям, как это ведётся, — отозвался Веккель. — А тут написано черным по белому.

* * *

Он уехал в тот же вечер, отказавшись ночевать.

Мавра пыталась настоять, и это был единственный раз за день, когда Веккель ей не уступил.

— Уважаемая, благодарю вас, но мне нужно быть в Вельне до темноты.

— До темноты не успеете.

— Тогда после темноты, — не принял он возражения. — Мавра, у меня в сумке два письма без подписи, и я не хочу спать в доме, где одно из них появилось.

Она отступила, а я проводил его до ворот.

— Магистр Веккель, последний вопрос.

— Задавайте, барон.

— Вы приехали один. Без предписания, без сопровождения, никого не предупредив.

— Это не вопрос, — заметил он, разбирая поводья.

— Вопрос вот: кто в службе знает, что вы здесь?

Веккель помолчал.

— Никто, — отозвался он наконец.

— И это нормально для начальника отдела?

— Это ненормально совершенно, — согласился Э. Веккель. — Барон, я двадцать три года не делал ничего, что не записано в моём же расписании. Сегодня я это сделал впервые и, признаться, спал плохо всю неделю до отъезда.

Он сел в седло.

— И вот что я вам скажу напоследок, — добавил он, глядя на меня сверху. — Я приехал к вам потому, что вы единственный держатель в моём отделе, который за полтора года ни разу не попросил у службы денег.

— А так можно было? - слегка удивился я.

— У службы их нет, — ответил Веккель. — Но остальные всё равно просят.

Он тронул коня и, отъехав шагов на десять, после чего обернулся.

— Барон. Письмо у себя не храните.

— А где мне его хранить?

— У кого-нибудь за пределами Урочища, — распорядился он. — И не у стряпчего, у стряпчих смотрят первым делом.

* * *

Ночью я не спал и перечитывал список.

Шесть человек, бывших в кухне девятнадцатого марта.

Мавра. Сорок восемь лет в доме. Носит ключ на шее. Читать умеет — сама сказала в прошлом году. Писать умеет тоже.

Пим. Пятнадцать лет. Почерк я знаю наизусть, он не похож.

Гуш. Не пишет вовсе. Это я знаю точно, потому что подписывается в племенной книге крестом, и мы с ним об этом говорили.

Бернат. Пишет печатными, медленно.

Илмет. По-нашему не пишет ни строки.

Илария. Почерк знаю, не похож.

И седьмой я.

Оставался ровно один человек, у которого канцелярский почерк, доступ в кабинет и ключ на шее.

Я просидел с этой мыслью до четырёх утра, а потом встал, спустился в кухню и сделал единственное, что мог сделать, не потеряв себя.

Мавра уже растапливала.

— Мавра, у меня к тебе просьба, и она дурацкая.

— Ну, говори свою дурацкую.

— Напиши мне на листе одну фразу, — попросил я. — Своей рукой, как пишешь приходные списки.

Она выпрямилась.

Посмотрела на меня секунды три и, по-моему, поняла всё раньше, чем я объяснил.

— Диктуй, — распорядилась она.

Я продиктовал.

Она написала — крупно, с наклоном влево, теми же буквами, какими вела списки сорок лет, и почерк был не тот и близко.

Я стоял и смотрел на этот лист, и мне было стыдно так, как не было ни разу за два года.

— Мавра, прости меня за это.

— За что прощать-то? — не приняла она и забрала у меня перо. — Ты проверил и успокоился. Дурак был бы, если б не проверил и мучился.

Она сунула лист в печь.