Тайниковский – Стеклянная степь (страница 39)

У Пима — широкие, но пляшущие: он к концу строки сбивался и жался к краю.

У Иларии — узкие настолько, что слова местами слипались, и это, по её собственному объяснению, оттого, что она двенадцать лет пишет на коленке при плохом свете и экономит бумагу.

У Берната промежутков не было вовсе: он писал печатными вразрядку, как режут по дереву.

— Ксаверий, у кого ровные?

У писца,— отозвался Кеша. —Реннел, ровные промежутки — это не свойство руки. Это выучка. Так пишут те, кого учили переписывать набело.

— И где такому учат?

В канцеляриях, — уточнил Ксаверий Аргентум Третий. — И в монастырских школах. И, между прочим, в конторах при ростовщических домах, потому что там переписывают векселя.

* * *

Илмет писал свой первый образец под мою диктовку и мучился так, что мне было стыдно.

Он сидел над листом двадцать минут, высунув язык, и вывел шесть слов с четырьмя ошибками.

— Ксаверий, скажи ему, что это хорошо.

Он не поверит.

— Скажи, что я в его возрасте писал хуже.

Реннел, я знаю откуда ты, как писал и чем, так что не надо,— не согласился дракон. — Не ври ребёнку, он поймёт по лицу.

— Тогда скажи правду.

Кеша перевёл.

Илмет выслушал и что-то спросил.

Он спрашивает, сколько времени нужно, чтобы писать как вы.

— Скажи: года четыре.

Он говорит: у него есть четыре года по договору.

Я посмотрел на этого мальчишку, который третий месяц жил в чужом доме, среди чужого языка, и считал сроки по бумаге, которую сам не мог прочесть.

— Ксаверий, скажи ему ещё вот что, — распорядился я. — Скажи, что договор можно продлить, если он захочет.

Реннел, ты сейчас предлагаешь ребёнку то, чего он не может оценить.

— Ксаверий, переведи.

Он перевёл.

Илмет ничего не ответил, но лист с шестью словами убрал не в стол, а за пазуху.

* * *

И что теперь? — осведомился Кеша, когда я разложил все семь листов на столе.

— Теперь я перебираю дальше.

Реннел, ты перебрал всех, кто был в кухне.

— Значит, я перебрал не всех, кто мог слышать, — уточнил я. — Ксаверий, кухня — не запертый ларь. Дверь в сени была открыта, потому что топили. У окна кто угодно мог стоять.

Девятнадцатого марта было минус восемь.

— Час постоять можно.

Дракон помолчал.

Можно, — согласился он. — И вот этого я, признаться, не додумал. Мы с тобой два месяца ищем среди шести, потому что нам удобно делать именно так.

* * *

Прежде чем обходить дом, я решил проверить самое простое: слышно ли вообще из-под окна то, что говорят в кухне.

Проверяли втроём.

Мавра, Пим и Бернат сели за стол и разговаривали как обычно — я велел им говорить про хозяйство, чтобы не подбирали слов.

Я вышел и встал под окном.

Слышно было всё.

Не разборчиво — отчётливо: голоса, слова, интонации. Я простоял четверть часа и потом пересказал им их же разговор с точностью до фраз, включая то, что Бернат сомневается в новом дёгте, а Мавра считает, что кухарка кладёт мало соли.

Мавра, услышав пересказ, села.

— Сорок восемь лет, — выговорила она.

— Что «сорок восемь лет»?

— Я в этой кухне сорок восемь лет говорю всё, что думаю, — уточнила она. — И ни разу не вышла посмотреть, слышно ли снаружи.

Она посмотрела на окно.

— Мальчик мой, а сколько всего под этим окном переговорили?

Я не ответил, потому что ответа не было.

Двести лет.

* * *

Потом я проверил второе: видно ли.

Оказалось, что видно ещё лучше, чем слышно, и вот это меня добило окончательно.

Кухонное окно у нас низкое — оно было прорублено, судя по всему, ещё в старом доме, до перестройки, и подоконник приходится взрослому человеку по грудь. Занавеска, которую Мавра вешала на зиму, была ситцевая, светлая и просвечивала насквозь при свече.

Стоящий снаружи в темноте видел всех сидящих за столом.

Сидящие за столом не видели ничего.

— Бернат, сколько будет забить это окно?

— Барон, оно вам нужно, — не согласился он. — Там свет.

— Тогда что делать?

Он подумал.

— Ставень, — определил Бернат. — Изнутри. Доска и два крюка, полдня работы. Вечером закрыли — и всё.

— А как быть днём?

— А днём вам скрывать нечего, — уточнил он. — Днём тут кухарка и я.

Ставень он поставил на другой день, и Мавра его первые две недели забывала закрывать, а потом привыкла.

И вот этот ставень, поставленный весной, оказался единственным изменением в хозяйстве, о котором я до сих пор жалею.