Тайниковский – Стеклянная степь (страница 41)
— Ксаверий, это ведь ничего не значит. Ты сам сказал: так пишут все, кого учили переписывать набело. В конторе Кернель таких писцов десяток.
* * *
Ответ Веккеля на моё письмо про Кернелей пришёл через двенадцать дней и был предельно короток.
«Барон.
Я ночевал у Кернелей потому, что дом Кернель второй год ведёт расчёты службы по вельненскому округу. Это единственная контора в четырёх уездах, имеющая право на казённые платежи.
Ваш вопрос был уместен. Ответ вас, вероятно, разочарует.
Э. Веккель».
Я разочаровался.
А Кеша — нет.
— Я спросил, почему он там ночевал.
— Ксаверий, ты придираешься.
Я записал.
И приписал ниже вопрос, ответа на который у меня не было ещё год:
«Кто в конторе Кернель видит, куда служба тратит деньги?»
* * *
А затем у меня произошла интересная встреча с Хольтом, которого в урочище не было довольно долго.
Я показал ему строку, где было написано про "не мой".
Он прочёл и очень долго молчал.
— Помню эту запись.
— Что вы имели в виду под «не мой»?
Старик поставил кружку с чаем на стол и тяжело вздохнул.
— Барон, я тогда третий год служил, — заговорил он. — Мне выдали лист на промер и в нём было четырнадцать камней по всему королевству. Не по Реннельскому — по всему. Мои камни. Я их обходил по кругу два раза в год.
— И восьмой в него не входил.
— Восьмой был не мой. Он в моём листе не значился, потому что он был живой, а я смотритель внештатных. Живыми занимался другой отдел.
— Тогда зачем вы пришли?
— Потому что он погас. Двенадцатого ноября. А я узнал об этом четырнадцатого, в Кальцах, за двести вёрст.
Я несколько секунд переваривал услышанные мною слова.
— А как вы узнали за двести вёрст?
— Мне об этом сказали.
— Кто вам сказал?
— Этого я не знаю, — ответил Хольт. — Барон, я был на постоялом дворе в Кальцах, ждал попутной телеги. Ко мне подошёл человек и сказал: восьмой камень Реннельского перекрёстка погас позавчера, вам это наверное, интересно. И ушёл.
— И вы его не запомнили?
— Лет тридцати, в тёмном, — доложил старик. — В тёмном. Без знаков. Барон, я тридцать лет об этом думаю и вот что вам скажу: я его тогда не запомнил как следует, потому что мне и в голову не пришло, что это важно.
Я сидел и складывал.
— Йорген, а в семьдесят первом, в столице, среди тех троих...
— Писарь, — договорил за меня Хольт. — Молодой, лет двадцати пяти, который единственный на меня посмотрел.
— Это мог быть один и тот же человек?
Старик очень долго молчал.
— Мог быть. Барон, я не скажу «да». Прошло тридцать лет, и человек в тёмном без знаков — это в столице каждый третий. Но, вообще мог.
* * *
Мавра всё это время стояла у печи и вмешалась только раз.
— Йорген, я тебя спрошу.
Он повернул голову.
— Ты в шестьдесят девятом был тут, — определила Мавра. — На прогалине. В трёх верстах от дома.
— Был на прогалине, всё верно.
— И к дому не зашёл.
Он молчал.
— Я не в укор, — обронила Мавра, не поворачиваясь. — Я к тому, что если б ты зашёл, я бы тебя не пустила. Я тогда ещё не отошла. Так что правильно, что не зашёл.
Она помешала что-то в печи.
— А в семьдесят первом?
— В семьдесят первом я был в столице, — отозвался Йорген Хольт.
— А в семьдесят третьем?
Старик поднял голову.
— Мавра, не надо, — выговорил он.
— Я считаю годы, — не приняла она. — Я их тридцать лет считаю, мне нетрудно. Ты был тут в шестьдесят девятом и не зашёл, и это правильно. А потом ты тридцать лет мерил камни по всему королевству и мимо этого дома ходил, я думаю, раз двадцать.
Она наконец обернулась.
— Я спрашиваю не «почему не зашёл», — уточнила Мавра. — Я спрашиваю: ты хоть раз стоял под окном?
* * *
В кухне сделалось так тихо, что стало слышно, как в сенях скребётся кто-то из мунликов, забравшийся туда за ложками.
Йорген Хольт смотрел в стол.