Тайниковский – Стеклянная степь (страница 3)

Нет, — ответил Ксаверий. — Реннел, я сто десять лет прожил у перекрёстка и видел, как гаснут девять камней. Все девять гасли одинаково: якорь умирал, камень стоял ещё месяц-полтора, потом остывал за сутки. Одиннадцать раз я видел этот порядок. В этот раз, все происходит по-другому.

— И что из этого следует?

И ни разу не видел, чтобы камень остывал при живом якоре.

Он поднял голову.

А теперь скажи мне, что тебя беспокоит на самом деле.

Я подумал.

— Меня беспокоит, что у Кайрака мор, — выговорил я. — И что камень остывает. И что и то и другое началось в ноябре.

Вот именно, — подтвердил Ксаверий Аргентум Третий и я тяжело вздохнул.

Вот чего у дракона было не отнять, это умение говорить загадками...

* * *

Илмет — про него отдельно нужно будет сказать, чтобы его появление не выглядело случайным появился в моих расчётах не случайно.

Точнее будет сказать, что я подумал о нём, ибо появился он как раз в те дни, когда началась суматоха с камнем.

Я сидел над списком работников и считал, кто что умеет, и вышло, что умеют все примерно одно: делать своё.

Гуш — зверь и всё, что руками.

Пим — журналы и посетители.

Бернат — плотницкое и печное.

Мавра — дом.

Я — считать и "открываться".

И ни один из нас не умел того, без чего мы к декабрю оказались глухими: говорить с той стороны.

— Ксаверий, а сколько ты будешь переводить? - задал я логичный вопрос дракону, который давно уже крутился у меня в голове.

Пока не надоест.

— Ксаверий, я серьёзно. Если тропа заработает как надо, у меня будет по три ходки в месяц. Это тридцать шесть переговоров в год, и все через тебя.

И что?

— И то, что ты у меня один, — уточнил я. — А если ты уснёшь? А если ты в отъезде?

Реннел, я сто десять лет никуда не отъезжал.

— А если отъедешь?

Дракон помолчал.

Тогда ты будешь глухой, — согласился он. —И я, признаться, об этом не думал, потому что мне льстило быть незаменимым. Реннел, это, кажется, вторая вещь за неделю, которую я про себя узнал и которая мне не понравилась, - добавил дракон и я покачал головой.

Льстит ему...

* * *

Письмо Мареку Хольту я отправил пятого декабря.

Ответ пришёл на девятый день и был короче, чем я надеялся.

Первое. Сведения о частичном остывании коронного перехода номер двенадцать дробь восемь приняты и внесены.

Второе. Обследование в зимний период не назначается по причинам, изложенным в уставе, разделе о зимних выездах.

Третье. Держателю надлежит вести суточные записи о состоянии перехода и представить их к весеннему обследованию.

И ниже, без нумерации, другим нажимом:

«Барон, я подал рапорт о внеочередном выезде. Мне отказано. Отказ подписан Э. Веккелем».

Мавра прочла письмо через моё плечо — она это делала не таясь с сентября, и я перестал возражать.

— Ставь лампу, — распорядилась она.

— Мавра, он всё равно не придёт.

— Ставь, я сказала.

Я поставил.

Йорген Хольт не пришёл ни в ту ночь, ни через неделю, ни через две.

Он вообще не приходил с октября, и Мавра ставила лампу каждый вечер, и мы оба про это молчали.

Но это сильно настараживало.

* * *

А пятнадцатого декабря Гортензия сползла со стены.

Пим прибежал сообщать об этом с таким лицом, что я сперва решил, что она умерла.

— Она у нас на полу лежит!

— А на полу — это плохо?

— Она никогда не была на полу! — выпалил он. — Господин Тобиас, я год пишу, где она. Она всегда на стене или на полке. Всегда.

Я пошёл смотреть.

Гортензия лежала на полу библиотеки, у нижней полки шкафа, и была вытянута — не собрана в панцирь, как спят улитки, а вытянута во всю длину, будто решила сделать растяжку.

Я присел и посветил.

А, вот в чем дело, - усмехнулся я про себя. Улитка просто пыталась дотянуться до книги, которая лежала под нижней полкой, в щели между шкафом и полом. Видимо, она сползла туда и судя по пыли на обложке, произошло это лет пять назад, когда шкаф в последний раз двигали.

Я вытащил её кочергой.

Это была не книга. Это была подшивка: десятка полтора листов, сшитых суровой ниткой, в самодельной обложке из грубого картона. Такие делают, когда переплётчику платить нечем.

На первом листе стояло: «Записи о состоянии камней. Реннел».

Почерк я узнал сразу — тот же, что в приходной книге. Кешин.

* * *

Убери, — потребовал он, когда я принёс подшивку в кухню.

— Ксаверий, это твоё.

Это моё, и я велю тебе это убрать.

— Здесь записи о камнях, — не отступил я, разворачивая подшивку на столе. — Датированные. За сорок лет.

Дракон слез с печи, чего не делал с ноября.