Тайниковский – Стеклянная степь (страница 2)

— И вы мне об этом говорите.

— Говорю, — подтвердил Дербен. — Барон, я вас обманывать не буду, у нас с вами тридцать лет впереди. Я вам предлагаю честный торг: я беру на себя риск, что цена упадёт, вы отдаёте мне выигрыш, если она вырастет.

Я отказался.

Не потому, что предвидел мор, — я о нём тогда ещё не знал.

Просто у меня было правило, вычитанное когда-то и оказавшееся верным: никогда не продавай вперёд то, что зависит не от тебя.

Через месяц ходки прекратились, и Дербен, узнав об этом, прислал мне записку в одну строку: «Барон, вы мне сберегли триста золотых, и я этого не забуду».

Потому что на шестой день после их ухода восьмой камень остыл на треть.

* * *

Заметил Пим.

Он вёл журнал по камню с апреля. Я велел ему трижды в сутки записывать, тёплый ли, горячий, до какого расстояния тает снег и так далее, и вёл он его добросовестно и скучно, как ведут вещь, которая никогда не меняется.

А третьего декабря он прибежал ко мне без шапки во второй раз в жизни.

— Господин Тобиас, снег не тает!

— Где именно не тает?

— У камня! — он затормозил, дыша как загнанная лошадь. — Круг был два шага. Утром был два шага. Сейчас полтора.

Я взял тулуп и пошёл.

Круг был полтора шага.

К вечеру — шаг с четвертью.

* * *

Вечером я сел за приходную книгу и посчитал, во что нам обходится каждая непройденная ходка.

Считалось скверно, потому что считать надо было не убыток, а несостоявшийся доход, а несостоявшийся доход — вещь, которой в книгах нет.

Пришлось выводить самому.

За девять ходок с апреля по октябрь мы получили сто девяносто восемь золотых пошлины и доли. Делим на девять — двадцать два золотых с ходки. Ходки шли раз в три недели, значит, в квартале их четыре, значит, квартал тропы стоит восемьдесят восемь.

Я подчеркнул восемьдесят восемь и посидел над ними.

Годовой бюджет Урочища к декабрю выглядел так: сто двадцать от консорциума за право работать при переходе, сорок жалованья держателя, около ста двадцати с алхимической поставки, шестьдесят с посетителей и триста пятьдесят с тропы.

Триста пятьдесят из шестисот девяноста.

Больше половины.

— Мавра, — окликнул я через дверь. — Сколько мы платим жалованья в год?

— Считая Берната с осени и двоих подённых — семьдесят четыре, — отозвалась она, не переспрашивая.

Я записал семьдесят четыре и подчеркнул тоже.

Потом взял чистый лист и написал сверху: «Если тропа не пойдёт».

Получилось коротко. Корма и лекарства мы вытянем. Жалованье вытянем, хоть и в обрез. Долг перестанем гасить — и он снова начнёт расти на пеню. Ограду не достроим. Четвёртый двор не поставим, и мунлики будут грызться дальше.

А через год консорциум перестанет платить сто двадцать, потому что платит он за право работать при переходе, а при холодном камне работать негде.

И тогда мы вернёмся ровно туда, откуда вышли, только с журналами и с опытом.

Я убрал лист в ящик и запер. Осталось понять, что делать дальше.

* * *

Совет собрался сам, как всегда.

Мавра поставила самовар и села, не спрашивая. Гуш пришёл с фонарём. Бернат явился прямо с работы, в опилках. Илария приехала на второй день, узнав от возчика, и с порога, не снимая плаща, заявила:

— Тобиас, если вы скажете «ничего страшного», я разверну лошадь.

— Ничего такого не скажу.

— Тогда объясняйте по порядку.

— Кисейницы живы, все четверо, — начал я, разворачивая перед ней журнал. — Пара и два подростка. Едят, летают, здоровы. Якорь на месте.

— Тогда почему остывает?

— Не знаю, — признал я честно. — И это первое, что мне не нравится.

Кеша лежал на печи и молчал третий день. Это было второе.

* * *

На пятый день его молчания я не выдержал и полез к нему сам.

— Ксаверий, ты болен?

Драконы не болеют.

— Ксаверий, я задал вопрос.

Я не болен, я думаю,— отозвался он. — И, Реннел, я думаю не о твоём камне.

— А о чём тогда думаешь?

Он долго молчал.

О том, что я за год вырос на две ладони, — выговорил он наконец.

Я сел на лавку.

Он был прав, и я это видел ежедневно и ни разу не сказал вслух. С прошлого октября, с Пимова медяка, к нему набралось: медяк Пима, потом ещё три от него же, потом по медяку от Гуша и Берната на Рождество, потом горсть от деревенских, которые прознали и стали класть на подоконник, и Мавра эти медяки убирала в тряпицу и клала обратно, ворча.

С кошки он вырос до крупного кота.

Реннел, я сто лет усыхал по ладони в год,— заговорил Ксаверий Аргентум Третий. — А теперь расту по две. И знаешь, что меня в этом тревожит?

— Что?

Что мне это нравится, — отозвался он. — И что я поймал себя на том, что каждое утро проверяю подоконник.

Он помолчал.

Реннел, я сорок лет объяснял себе, что раздавать — правильно и что размер не важен. А теперь я по утрам хожу смотреть, не положил ли мне кто медяк. Вот об этом я думаю пятый день.

— И что ты за пять дней надумал?

Пока ничего, — признал дракон. — Но я подозреваю, что за сто десять лет ни один Реннел не задумывался, каково это — быть тем, кому подают.

Я решил сменить тему, которая Кеше была явно неприятна.

- А что насчет камня? Ты знаешь почему он может остывать? - задал я вопрос дракону, который давно крутился у меня на языке.