Тайниковский – Наследство с когтями (страница 7)

Я ткнул пальцем в строку.

— Вот тут у вас, за третье число. «Пеплогрив, промывание, повторно». Почему повторно?

Илария моргнула.

Она явно готовилась к другому. Судя по тому, как она держала спину и как заранее задрала подбородок, готовилась она к тому, что я буду выкручиваться.

— Потому что первое не помогло, — пояснила она, шагнув ближе. — Я пришла на другой день.

— Второй выезд в счёт у вас не поставлен.

— Не поставлен, вы верно смотрите, — подтвердила Илария.

— А почему не поставлен? — не отставал я.

— Потому что если первое не помогло, это моя работа, а не ваши деньги, — отрезала она и забрала у меня счёт обратно. — Барон дан Реннел, я приехала не обсуждать методику. Я приехала за деньгами.

— Денег у меня нет, ни медяка.

Илария кивнула. Не удивилась ни капли.

— Я примерно так и думала, — отозвалась она.

— Тогда зачем вы вообще приехали?

— Затем, что теперь могу честно сказать: предъявила счёт и получила отказ, — объяснила Илария и свернула повод на руке. — Всего вам доброго.

И пошла к лошади.

— Илария, погодите минуту.

Она не остановилась.

— Тен Овеск, у меня кисейница!

Я шагнул следом и на этих моих словах она остановилась.

* * *

Кисейница сидела в отдельном закутке пятого двора, и я в первый раз её увидел только утром, потому что закуток был за стеной и я его сначала принял за дровяник.

Размером с гуся. Тело как у стрижа, а крылья — то, из-за чего это птица получила такое название: тонкие, полупрозрачные, с рисунком, похожим на морозный узор. Только сложены они были неправильно. Правое прижато к телу нормально, левое отставлено и чуть провисало.

Она не летала. Она ходила по земле, переваливаясь, и было в этом что-то невыносимое.

— Ей девятнадцать лет, — начала Илария, присев на корточки у решётки. — Последняя. Остальные пять умерли за четыре года, одна за другой, и я не смогла понять почему. Скажу честно, потому что вы всё равно узнаете: я не смогла.

— А бесплодна она давно?

Взгляда от птицы я не отрывал.

— По записям выходит, что всегда, — отозвалась Илария. — Три кладки, все пустые. Ваш дед пробовал спарить её с самцом, самец умер через полгода после последней попытки.

Я смотрел на левое крыло.

Я присел рядом.

— Она давно его так держит?

— Держит как именно? — не поняла Илария.

— Отставленным, не прижимает к телу.

Я показал ладонью угол.

Илария посмотрела на птицу. Потом на меня. Потом снова на птицу, и я увидел, как у неё меняется лицо: она смотрела на это животное восемь лет и сейчас впервые смотрела на угол крыла.

— Не знаю, если честно, — выговорила она медленно. — Всегда, наверное.

Я взялся за створку.

— Пустите меня к ней внутрь.

— Она вас не подпустит, она никого не подпускает, кроме… — начала Илария и осеклась, ибо я уже был внутри.

И вот тут оно опять включилось.

Не так, как с пеплогривом, — там был обвал, огромный и тупой. Здесь было совершенно по-другому. Как игла под ноготь, ровная, привычная, такая, с которой живут годами и перестают замечать.

Сустав. Основание крыла. Не рана, не перелом — застарелое, наросшее, каждое движение с зацепом, и поэтому не двигаться, поэтому держать отставленным, поэтому не летать. Девятнадцать лет.

И под этим, глубже — не боль, а что-то, для чего у меня не было слова.

Я сел на землю в двух шагах от птицы. Не потому, что так надо. Ноги опять не удержали.

Кисейница подошла сама.

Она смотрела на меня чёрным круглым глазом, и я слышал — именно слышал, не думал, — как ей паршиво, и как она к этому притерпелась, и как в ней при этом всё ещё что-то ждёт. И это ожидание её и держало.

— Не двигайтесь, прошу вас, — выдохнула Илария очень тихо от решётки.

— Постараюсь не шевелиться.

Осторожно, двумя пальцами, я тронул основание левого крыла.

Птица дёрнулась. Но не ушла.

Под пером был бугор. Плотный, размером с фалангу, тёплый.

— Илария, это никакое не бесплодие.

— В каком смысле не бесплодие? — не поняла она и подалась к решётке.

— Три пустые кладки за девятнадцать лет. Самец умер. Крыло у неё не работает, — я осторожно убрал руку и отодвинулся. — Вопрос. Как эти птицы спариваются?

Она несколько секунд молчала, а потом произнесла:

— Они спариваются в полёте, — выговорила Илария и медленно опустилась на корточки.

— Вот именно поэтому.

Я убрал руку, а затем вышел из закутка, притворил решётку и сел на бревно, потому что стоять было пока рано. Нос опять начал кровить.

Илария смотрела на меня очень внимательно.

— У вас кровь идёт, — заметила она.

— Знаю, что идёт, не обращайте внимания.

Я вытер лицо рукавом.

— Барон дан Реннел, послушайте меня, — начала Илария.

Я поднялся с земли.

— Зовите меня Тобиасом. У нас впереди месяца три очень неприятной жизни, и я не выдержу три месяца «барона дан Реннела».

Девушка пропустила это мимо ушей. Она стояла и, было видно, пересчитывала в голове девятнадцать лет.