Тайниковский – Наследство с когтями (страница 4)

Я сложил извещение вчетверо и убрал во внутренний карман. Интуиция меня внов не подвела…

* * *

Он пришёл ночью.

Я снова сидел в кабинете и вновь с последней свечой, а на столе передо мной лежало извещение и рядом мой четвёртый лист, где двести восемьдесят шесть медяков и пуговица.

Сначала я услышал звук. Не шаги — цоканье, как будто по коридору идёт крупная собака с плохо стрижеными когтями. Потом дверь толкнули снизу.

В кабинет вошёл дракон.

Он был с хорошую верховую лошадь, только приземистее, и шёл так, как ходят звери, которые точно знают, что помещение принадлежит им. Чешуя тускло-медная, местами вытертая до серого, как старый чайник. Один рог обломан. Морда длинная, и на этой морде совершенно отчётливо читалось выражение.

Выражение было такое: ну и что тут у нас за цирк.

Он подошёл к столу. Посмотрел на бумаги. Посмотрел на меня.

Три ночи, — сказал голос у меня в голове. Сухой, скрипучий, с интонацией пожилого бухгалтера, у которого опять принесли документы не в том порядке. — Три ночи он считает. Реннел, у тебя в верхнем ящике второго шкафа лежит приходная книга за последние сорок лет. Постатейно. С разбивкой по кварталам.

Я, надо отдать себе должное, не заорал.

Я вообще ничего не сделал. Просто сидел.

Молчит,— констатировал дракон. — Прекрасно. Реннелы обычно в этом месте начинали визжать. Твой прадед, когда я с ним впервые заговорил, упал с лестницы. С двух ступенек, но с большим чувством.

— Ты кто вообще такой?

Я не двинулся с места.

Ксаверий Аргентум Третий из Кладки Пепельных Гор,— представился дракон и уселся посреди кабинета, обвив хвостом лапы.

— Ясно, вопросов больше нет, - ответил я и покачал головой.

Дошло до того, что меня уже настоящие драконы не удивляют...

Я зачем-то закрыл чернильницу.

Твоя прабабка звала меня Кешей,— тем временем, добавил дракон, как будто бы невзначай. — Вернее будет сказать, прабабка того, кому раньше принадлежало это тело, - добавило магическое существо и с интересом уставилось на меня.

— Я...

— Мне без разницы,— не дал мне ничего сказать дракон. — Возможно, мы когда-нибудь вернемся к этом вопросу но не сейчас,- произнес тот, кого звали Ксаверий.

Интересный он, однако...

— А почему именно Кешей? — решил поинтересоваться я, дабы продолжить разговор.

Сто десять лет пытаюсь это выяснить, — проворчал дракон и отвернул морду. — Она умерла, так и не объяснив. Подозреваю, что это была месть.

Он подошёл ближе, вытянул шею и прочитал извещение. Читал долго, водя мордой по строкам. Потом хмыкнул — прямо в голове, что оказалось довольно неприятным ощущением.

Марвейн,— обронил он и отодвинул мордой верхний лист. — Значит, всё-таки решились. Я ждал их лет двадцать.

Я подался вперёд.

— Ты знаешь, зачем им понадобилась эта земля?

Знаю прекрасно, — подтвердил дракон.

— Тогда объясни мне, потому что я не понимаю.

Дракон посмотрел на меня и от его пристального взгляда мне стало немного не по себе.

Сначала поешь, а объясню я потом,— распорядился он. — Ты сидишь тут третью ночь, у тебя утром шла кровь носом, и если ты сдохнешь так же, как предыдущий, я не стану ждать следующего. Я слишком стар.

— Со мной сейчас разговаривает дракон, — произнёс я вслух, чтобы проверить, как это звучит, и постучал пальцем по столу. — И он говорит мне, что я плохо питаюсь.

Я говорю тебе, что ты — актив,— сухо поправил Кеша. — Единственный ликвидный актив в этом поместье. И я не намерен его терять из-за того, что он забыл про ужин.

Он развернулся, задев хвостом стул, и пошёл к двери.

На пороге остановился.

И, Реннел. Верхний ящик второго шкафа. Приходная книга. Я вёл её сам, потому что больше никто в этом доме не умел складывать.

— Кеша, погоди минуту, — окликнул я его в спину.

Он замер. Медленно повернул голову.

Не смей меня так называть,— предупредил дракон, и голос в голове сделался холоднее. Довольно странное чувство, к слову.

Я поднялся из-за стола.

— Извини, я оговорился. Ксаверий, сколько всего было видов, когда ты сюда пришёл?

Дракон помолчал.

Одиннадцать,— отозвался он с порога, не оборачиваясь. — Все одиннадцать.

Глава 2

Приходная книга лежала в верхнем ящике второго шкафа, ровно там, где было сказано, и я потратил полторы минуты на то, чтобы её оттуда достать, потому что ящик разбух и не шёл.

Это была не книга. Это были четыре книги, сшитые в одну колоду, толщиной с кирпич, в переплёте из телячьей кожи, вытертом до белизны на углах.

Я открыл наугад в середине.

И минут пять просто смотрел.

Ровные столбцы. Дата, статья, приход, расход, остаток. Почерк мелкий, страшно аккуратный, с одинаковым наклоном на всех четырёх сотнях страниц. Сноски на полях: «уточнить у Веры», «см. л. 214», «недостача, разобрано, стр. ниже». Разбивка по кварталам. Годовые сводки с итогом, подведённым дважды — сверху и снизу, чтобы сойтись.

Я вёл отчётность восемь лет. Я знаю, как выглядит документ, который человек ведёт, потому что заставили, и как выглядит документ, который ведут от всего сердца.

Это был второй вариант.

Я сел и начал читать с начала.

* * *

Читал до полудня.

К полудню я знал про Урочище больше, чем за трое суток описи, и почти всё это мне не нравилось.

Считали здесь так: двенадцать медяков — серебряк, двадцать серебряков — золотой. Итого в золотом двести сорок медяков. У меня, если считать вместе с четырьмя серебряками, было на руках триста тридцать четыре медяка. Один золотой и девяносто четыре медяка. Долг — четыреста тридцать два золотых. Я был должен в четыреста с лишним раз больше, чем имел.

Зато я наконец понял, с чего они вообще жили.

Статья первая — «тропная пошлина». Самая жирная. Восемьдесят, сто, сто двадцать золотых в год. Держалась до сорок седьмого года, потом рухнула вдвое, потом ещё вдвое, и последние девять лет стояла ноль.

Статья вторая — «сбор с посетителей». Это я понял сразу: заповедник пускал публику. Смешные деньги, шесть-восемь золотых в год, но стабильно. Оборвалась четыре года назад.

Статья третья — «поставка алхимическим домам». Шерсть, линька, сброшенный панцирь, помёт (я даже присвистнул от суммы), яд, чешуя, перо. Живые звери, живой сбор, ничего никто не убивал. Тридцать-сорок золотых в год, и это была самая честная строка во всей книге, потому что она падала ровно в том темпе, в котором вымирали виды.

Статья четвёртая — «прочее». Тут был бардак и, судя по всему, стыд.

И расходная часть, от которой у меня заныли зубы. Корма. Ремонт. Жалованье. И раз в несколько лет — крупная сумма без пояснения, просто «внесено», и почерк на этой строке всегда был чуть другой. С более тяжёлым нажимом.

Восемь таких строк за сорок лет. Общей суммой около трёхсот золотых.