Тайниковский – Наследство с когтями (страница 31)
— Не ложился.
— Дурак ты, — определила Мавра и пошла ставить чайник.
Потом остановилась.
— Мальчик мой.
— Что такое, Мавра? — отозвался я, не поднимая головы от книги.
— Ты вчера меня об одной вещи не спросил, — заметила она. — А я всю ночь думала, спросишь или нет.
— О чём я тебя не спросил? — уточнил я.
Мавра стояла к печи спиной и это было на нее не похоже.
— Ты не спросил, почему я не ушла из дому, когда узнала, — пояснила она, не оборачиваясь. — В шестьдесят шестом. У меня муж на виселицу шёл, если б открылось. Мне бы бежать надо было с мальчишкой, а я осталась в том же доме, при том же бароне, ещё сорок семь лет.
Я закрыл книгу.
— Я думал, что и так понял.
— И что ты понял?
— Что ты дала слово дракону.
— Дала, было такое, — подтвердила Мавра. — А до слова-то, мальчик мой?
Я молчал.
— До слова я три дня ходила и думала, — продолжила Мавра, гремя заслонкой. — И знаешь, чего я боялась? Не виселицы. Я боялась, что уеду, а зверьё-то останется.
Она обернулась.
— Мне их жалко было, вот и всё, — выговорила Мавра почти сердито, будто оправдывалась. — Дура старая. Своя жизнь под откос, сын без отца, а я стою на кухне и думаю: уеду — кто ж их кормить будет, барон, что ли? Он и не знал, чем их кормят.
Я сидел и смотрел на неё.
— Мавра, ты сорок семь лет держала этот дом ради животных?
— Я этого не говорила, — открестилась Мавра, отворачиваясь.
— Ты это только что и сказала.
— Я сказала, что мне их жалко было, — отрезала она. — Это разное. Чайник поставила, садись.
И больше к этому разговору мы не возвращались — ни в тот день, ни, кажется, вообще никогда.
Глава 8
Утром я взял племенную книгу, перевернул её задом наперёд и начал новый раздел с конца.
Так делали у нас в питомнике с рабочими тетрадями: с начала — то, что было, с конца — то, что надо. Встречаются они где-нибудь в середине года, и по тому, где встретились, видно, как ты сработал.
Я написал сверху: «Что нужно».
И стал считать.
Ограда, болотная сторона.Полверсты. Столбы через сажень — двести двадцать штук. Свои у нас на двадцать саженей, дальше покупать. С доставкой, жердями и работой — девяносто восемь золотых, если Гуш прав, а Гуш обычно прав.
Настил подогреваемый, пеплогриву.Сорок.
Расселение мунликов, третий двор.Тридцать.
Крыша зимовника. Двадцать два, и это если латать, а не перекрывать.
Корма до зимы.Шестьдесят четыре.
Жалованье.Мавре не платили одиннадцать месяцев, Гушу — семь. По уговору выходило сорок два золотых, и это была та строка, которую я приписал последней и от которой мне было хуже всего.
Итого: двести девяносто шесть золотых.
Наличными в кошеле: двадцать один и восемь.
Я посидел над этим листом, потом внизу приписал ещё одну строку — «Открыть тропу: ?», а затем пошёл ставить столбы, потому что от сидения над листом столбы не появляются.
* * *
Столбы мы с Пимом и Гушем ставили три дня.
Двадцать саженей. Восемь столбов. Смешно — на фоне полуверсты это даже не начало, это заявление о намерениях.
Но работа эта мне нравилась. Я забыл, до чего это правильное занятие — копать яму, ставить в неё столб, выверять по бечёвке и трамбовать. У меня к концу первого дня отваливались руки, и я понял, до какой степени тело Тобиаса дан Реннела не держало ничего тяжелее пера.
— Господин Тобиас, а вы вообще-то слабый, — заметил Пим на второй день, вгоняя лопату в землю.
— Спасибо тебе за наблюдение.
Разгибаться я не стал.
— Не, я не в обиду. Я к тому, что вы за три дня уже быстрее копаете, чем в первый.
— Это называется втянуться.
Я наконец разогнулся.
— А долго обычно втягиваются? — заинтересовался он.
— Месяца два уходит.
Я вытер лоб.
— Потом привыкнешь и перестанешь замечать, что тяжело.
Гуш, работавший в двадцати шагах, что-то буркнул.
— Что ты сказал, Гуш?
— Не перестанешь ты замечать, — повторил он, не бросая лопаты. — Просто станет ровно.
Я подумал и записал вечером в книгу, на полях: «Гуш: не перестаёт быть тяжело, становится ровно». Это была лучшая формулировка про работу, которую я слышал за две жизни.
* * *
Илария вернулась на четвёртый день и начала прямо с порога.
— Так, давайте про вашего управляющего, — потребовала она.
— Илария, давайте не сейчас.
— Нет уж, именно сейчас, — отрезала она и поставила сумку на стол. — Тобиас, я две ночи не спала. Я себя, знаете, дурой не считаю. Вы разговариваете с пустым дверным проёмом. Вы на середине фразы поворачиваете голову и отвечаете кому-то, кого нет. Вы записываете чужие советы, которых никто не давал.
— Илария, я могу объяснить.
— И самое главное, вы при этом совершенно нормальный, — не дала договорить она. - У меня отец последние два года жизни разговаривал с покойной сестрой, я это видела вблизи и знаю, как оно выглядит. Оно выглядит не так.
Я сел.
— Илария, если я скажу вам правду, вы решите, что я всё-таки сумасшедший.