Тайниковский – Наследство с когтями (страница 29)

— Я говорю как есть, не перебивай, — отрезала она.

— Мавра, почему ты шесть лет молчала?

Она смотрела в кружку.

— Потому что его бы повесили, — отозвалась она, глядя в кружку. — Не выпороли. Не выгнали. Повесили бы, барон, тут за одну кисейницу из королевского собрания — виселица, а он их четырёх взял. И я бы осталась вдовой висельника с мальчишкой на руках. Вот почему.

— Теперь мне понятно.

— Ничего тебе не понятно, — не согласилась Мавра без злости. — Тебе двадцать один. Тебе кажется, что если правда, то надо говорить. А правда, мальчик мой, она такая: скажешь — и всё, и обратно не заберёшь, и живи потом.

Я налил ей четвёртую.

Себе не стал.

— Что случилось на шестой год?

Мавра долго не отвечала.

— Кисейницы и случились, — выговорила она наконец. — Их было девять. Он взял четвёртую. И я поняла, что он их доберёт. Не сразу, по одной, но доберёт, потому что за них платят больше всего, и потому что он к тому времени уже не мог остановиться. Это, барон, как пить. Первые годы он с болота брал, дикого. Потом со дворов начал.

— И ты пошла к барону.

— Не к барону я пошла, — отозвалась Мавра.

— А к кому же ты пошла?

Мавра посмотрела на дверь. На пустой дверной проём, в котором никого не было, потому что Кеша с вечера ушёл к прогалине.

— К ящерице этой и пошла, — обронила она, кивнув на пустой дверной проём.

Я поставил кружку.

— Ты пошла к Ксаверию.

— К нему самому, — подтвердила Мавра.

— Но почему именно к нему?

— А к кому мне было идти? — с она. — К барону? Барон бы позвал стражу, и всё. Он мужик был неплохой, твой дед, но простой, как оглобля: узнал — доложил — повесили. А этот... — Она пожевала губами. — Этот всегда всё считал. Я подумала: он посчитает.

— И что он тебе ответил?

— Он меня выслушал, — отозвалась Мавра. — Молча. Ни слова не сказал, пока я всё не выложила. А потом говорит — он же в голове говорит, ты знаешь, — говорит: «Женщина, ты понимаешь, что просишь меня скрыть кражу из королевского собрания?» Я говорю: понимаю. Он говорит: «Тогда условия».

— И какие же он поставил условия?

— Условий было три, — отозвалась Мавра и загнула палец. — Первое: Хольт уходит. Не завтра — сегодня, ночью, и никогда не возвращается, и никто не знает куда. Второе: я остаюсь в доме и работаю в нём до смерти, и не за жалованье, а за то, что молчу. Третье...

Она замолчала.

— Мавра, что было третье?

— Третье — что он покроет недостачу сам, — договорила Мавра. — Чтоб в книгах сошлось. Чтоб никто никогда не спросил, куда делись четыре кисейницы и всё остальное.

Я очень медленно поставил кружку на стол.

— Восемь строк «внесено».

— Чего восемь строк? — не поняла она.

— В приходной книге восемь строк «внесено». Без пояснения. Общей суммой около трёхсот золотых, за сорок лет.

— Значит, восемь их было, — отозвалась Мавра и пожала плечами. — Я не считала. Он мне не отчитывался.

* * *

Я сидел и складывал.

Триста золотых за сорок лет. Восемь раз. Каждый раз — дыра в книге, которую надо закрыть, чтобы никто не поднял вопрос. Каждый раз — золото, которое он отдал.

А ведь золото было единственное за счет чего могут расти драконы. Кеша как-то вскользь упомянул об этом, но я тогда не придал его словам особого значения.

Я подался вперёд.

— Мавра, а он был большой?

— Кто у нас был большой? — не поняла она.

— Ксаверий. Когда ты пришла в дом, какого он был размера?

Мавра подумала.

И показала рукой.

Подняла ладонь вровень с притолокой, а потом отвела вторую в сторону, шагов на пять, и я сидел и смотрел на этот жест, и у меня по спине шло холодом.

— Вот такой примерно, — выговорила Мавра, не опуская рук. — Он через ворота не проходил. Ему в парке место расчищали, чтоб лежать.

— А сейчас он размером с лошадь.

— С лошадь, всё верно, — согласилась Мавра и опустила руки. — Он тает, барон. Всю жизнь, сколько я его знаю, тает. Я думала, они все так. Стареют и усыхают, как люди.

— Драконы так не стареют, Мавра.

— Я это давно поняла, — отозвалась она. — Годам к пятидесяти и поняла.

* * *

Я отставил пустую кружку.

— Он ушёл в ту же ночь?

— В ту же самую ночь, — подтвердила она.

— Ты с ним перед уходом говорила?

— Говорила, с полчаса, — отозвалась Мавра. - Он сначала не верил, что это я. Всё спрашивал: кто донёс, кто донёс. А потом понял и перестал спрашивать.

— И что он тебе сказал напоследок?

Мавра помолчала.

— «Ты меня убила, Мавра». Взял мешок и ушёл, - ответила собеседница и я заметил как дрогнули ее сухие руки.

— А ты что сделала?

— А я утром встала и пошла топить печь, — отозвалась Мавра. — Потому что Мартину девять лет было и его надо было кормить.

Она взяла кружку, посмотрела в неё и поставила обратно.

— Сыну я сказала, что отец нас бросил. Сорок лет он так и думал, и помер так думая. И это, барон, вот это самое — не то, что я мужа выгнала, а то что сыну соврала, — вот это я до сих пор ношу.

* * *

Мы молчали, наверное, минут пять.

За окном шёл дождь. В печи трещало. Где-то в глубине дома скрипнуло — дом был старый, он всё время скрипел сам по себе, и я к этому уже привык.