Тайниковский – Наследство с когтями (страница 28)
— Это у тебя чего такое? — поинтересовалась она, глядя поверх очков.
— Это у меня вино, две бутылки.
— Вижу, что вино, — не приняла она ответа. — Я спрашиваю, чего оно тут делает.
Я сел напротив.
— Пить его будем, вот чего.
Мавра отложила штопку.
— Господин барон, я вам сейчас всё объясню, — начала она, откладывая штопку.
Я подвинул к ней кружку.
— Мавра, объяснять ничего не надо. В описи у меня стояло четырнадцать бутылок. Потом стало одиннадцать. Потом девять. Я считаю каждую неделю, потому что я вообще всё считаю, у меня это профессиональное.
Она сидела очень прямо.
— И вот что я тебе скажу. Я тебя ни разу не спросил. И не собираюсь. Мне на эти пять бутылок наплевать, у меня в этом доме за месяц пропало на пять золотых шерсти и семь ложек, и их к слову, унесли лисы, а не ты. Я просто больше не хочу, чтобы ты ходила в погреб тайком в семьдесят три года по той лестнице. Она гнилая. Я по ней два раза чуть не улетел, а мне двадцать один.
Мавра молчала.
Потом сняла очки, аккуратно сложила и положила рядом со штопкой.
— Наливай, чего уж там, — разрешила она и села к столу.
* * *
Первую кружку выпили молча.
Вино было плохое. Не кислое — просто плоское. Дешёвое вино двадцатилетней выдержки, которая ему не помогла, потому что помогать было нечему.
— Дрянь у тебя вино, — определила Мавра, отставив кружку.
— Дрянь, тут и спорить нечего.
— Твой дед его бочками брал, — припомнила она. Я ему говорила: возьми меньше и лучше. Он говорил: гостям сойдёт.
Я разлил по второй.
— И много у него бывало гостей?
— В последние годы никого не бывало, — ответила она. — Так и стоит с тех пор.
— Мавра, егеря звали Хольт?
Глаз от кружки я не поднял.
Она поставила кружку.
Не разлила. Просто поставила и посмотрела на меня очень спокойно, и я понял, что она этого разговора ждала все четыре дня, и наверное, все двадцать два года.
— Кто тебе это сказал? — спросила она, поставив кружку.
— Никто мне не говорил. В нижней тетради на первой странице написано «Х.», и я четыре дня перебирал имена, какие слышал в доме. Ты один раз обмолвилась. Месяц назад, когда рассказывала, кто в каком флигеле жил.
— Не помню я такого за собой, — усомнилась Мавра.
— Ты обронила: «в дальнем флигеле Хольтовы жили». И сразу перевела на другое.
Мавра долго молчала.
— Хольт, всё верно, — уступила она наконец и сложила очки. — Йорген Хольт.
— Кем он тебе приходился?
— Мужем он мне приходился, — нехотя ответила Мавра и тяжело вздохнула.
* * *
Я налил по третьей, потому что надо было чем-то занять руки.
— Мне двадцать четыре было, когда я сюда пришла, — начала Мавра, обхватив кружку обеими руками. — В судомойки. Он тут уже служил, лет пять. Егерь при бароне, восемь золотых в год, форма казённая, флигель, дрова. По тем временам — жених хоть куда, за него полдеревни бы пошло.
— И вы с ним поженились.
— В том же году и поженились, — подтвердила она и отпила. — Он был хороший, мальчик мой. Ты сейчас не поверишь, но он был хороший. Руки золотые. Зверя чувствовал, как ты. Может, лучше — он же с малолетства в лесу.
— А сын у вас был?
— Сын был, через два года, — отозвалась Мавра. — Мартин. Отец Пимки.
— И что с ним?
Ответ я уже понимал.
— Помер он, — отозвалась Мавра просто и разгладила скатерть. — Восемь лет назад. Грудная болезнь. Жена его через год за другого пошла, а Пимку мне оставила, потому что новому Пимка не сдался. Так что не жалей меня, я это давно отжалела.
Я молчал.
— Ты спрашивай, чего пришёл, — подтолкнула Мавра. — Ты ж не про Мартина сюда ответы получать явился.
Я кинул.
— Когда ты про него узнала?
— На шестнадцатый год узнала, — отозвалась Мавра. — Он к тому времени уже пятнадцать лет промышлял. Пятнадцать, мальчик мой. Я в одном доме с ним спала.
— И как ты это узнала?
— Узнала дурацки, — хмыкнула она и подлила себе сама. — Он мне на именины подвеску принёс. Серебряную, с камушком. Я обрадовалась как дура, а потом посчитала. У него восемь золотых в год, из них шесть на дом. Подвеска — золотой с четвертью. Я ему говорю: откуда? Он говорит: скопил.
— И ты ему поверила?
— И я ему поверила, — подтвердила Мавра. — Полгода верила. А потом он мне на Мартиновы именины сапоги справил. Хорошие сапоги, барон, ты таких не носишь.
Она допила кружку и отставила.
— Тогда я и пошла в его флигель, когда он на болоте был. И нашла тетрадь.
— Ты разве умеешь читать?
— Я, мальчик мой, тридцать лет в этом доме приходные списки веду, — отчеканила Мавра с достоинством. — Конечно, умею.
— И что ты тогда сделала?
— А вот тут ты будешь мной недоволен, — предупредила Мавра.
— Я тебе не судья, Мавра.
— Зато ты мне хозяин, — не согласилась она и посмотрела мне в лицо. — Я ничего не сделала. Шесть лет.
Я не нашёл, что ответить.
— Шесть лет, — повторила Мавра. — Я знала и молчала. И ела с этих денег, и сына на них растила, и на Мартине была рубаха, купленная за кисейницу. Так что ты, барон, если хочешь меня выгнать — выгоняй, я в своём праве не буду спорить.
— Мавра, никто тебя не гонит.