Тайниковский – Наследство с когтями (страница 26)

— В каком смысле не мои?

— В самом прямом смысле, — отозвался Фойт и наклонился ближе. — Барон, ваши лунные лисы в вольере — они рыжие в подпал, с зелёным по краю. Так?

— Всё верно, рыжие в подпал.

— А болотные серые, с голубым по краю, — договорил он и откинулся назад.

Я замер.

Я поднялся с чурбака.

— Это другой подвид.

— Это чего такое? — не понял Фойт.

— Это, если по-простому, может быть отдельный вид.

Фойт откинулся и хлопнул себя по колену.

— Ну вот и договорились, — отозвался он с явным удовольствием и хлопнул себя по колену. — А я двадцать два года это знаю, и никому не сказал, потому что кому оно надо. Скупщику всё равно, он по весу берёт.

Я сидел и лихорадочно считал.

Отдельный вид. На моей земле. Дикий, значит, размножается, значит, полноценный. Если отловить пару — не одну особь, а пару, — и посадить в двор…

Это шестой вид.

Без тропы. Без экспедиции. Без денег.

Я снова сел.

— Что вы хотите взамен?

— Вот это разумный вопрос, — одобрил Фойт и отложил верёвку окончательно. — Хочу договор. Я вам ловлю пару, живых, целых, без единой ссадины. Я барон, работаю чисто, у меня падёж полтора процента, спросите кого хотите. Вы мне за это даёте право промысла по болотной кромке на десять лет. Письменно. С печатью.

— То есть я вам узакониваю то, что вы и так делаете.

— То есть вы мне даёте бумагу, с которой меня не повесят, когда сюда придут новые хозяева, — поправил Фойт очень спокойно. — Барон, я не дурак. Курорт я переживу хуже, чем вас. У вас я хоть по кромке хожу. У них тут будет забор и стража.

Я задумался.

Долго — минуты две, наверное, и всё это время он сидел и не торопил, и вот это молчание было хуже любого напора.

Я поднял на него глаза.

— Нет, такого договора не будет.

Фойт поднял брови.

— Обоснуйте отказ, — потребовал он, подняв брови.

Я подался вперёд.

— Обосную, слушайте. Если это отдельный вид, то на болоте их пять. Пять, Фойт, вы сами говорили Гушу — «немного, штук пять». Вид из пяти особей. Вы у него двадцать два года берёте.

— Я беру по одному в три года.

— А их всего пять.

Я загнул палец.

— Значит, вы у него забрали семь. Значит, их было двенадцать.

Фойт молчал.

— Права промысла я вам не дам. Ни на десять лет, ни на год.

— Тогда я буду брать без бумаги.

— Будете. А я поставлю ограду. Полверсты. Не завтра — у меня двадцать один золотой, — но поставлю.

— На это надо золотых сто.

— Я это прекрасно знаю.

— У вас их нет.

— Пока нет, — я спокойно пожал плечами.

Фойт смотрел на меня и, кажется, впервые за разговор соображал всерьёз.

— Знаете, барон, а ведь вы дурак, — заключил он наконец и почесал щетину.

— Возможно.

— Точно дурак. Вам сейчас нужен шестой вид, и я его вам приношу на блюде, а вы отказываетесь ради того, чтобы через двадцать лет их было пятнадцать вместо пяти.

— Именно ради этого.

— Через двадцать лет тут будет курорт, — напомнил он.

— Может, и будет. Но если я вам сегодня подпишу бумагу, то он тут будет точно. Потому что смысла держать эту землю за собой уже не будет никакого.

Фойт долго на меня смотрел.

Потом встал, взял с полки нижнюю тетрадь и положил мне на колени.

— Ладно, будь по-вашему, — уступил он и снял с полки нижнюю тетрадь. — Тогда про нижнюю.

* * *

— Я в этом сарае с тридцати лет, — начал Фойт, положив тетрадь мне на колени. — А до меня тут двадцать с лишним лет сидел другой человек, и он меня учил. Всему, что я умею. Верёвки вощёные — его. Клеймо — его, три чёрточки и кружок, я его на своём оставил, потому что он так велел, а я к нему хорошо относился.

— Кто он был такой?

— Он служил в Урочище, — отозвался Фойт. — Егерем. Штатным, при вашем прадеде и деде. Жалованье, дом, всё как положено.

Я закрыл глаза.

Свой. Внутри ограды. С полным правом ходить где угодно.

— Он стрелял по вашим зверям, барон, — продолжил Фойт, не глядя на меня. — Не всегда убивал. Ему живьём было нужно, а живьём с болтом — это как повезёт. Кисейниц он взял четырёх, я знаю, потому что в тетради записано.

— Зачем ему это было нужно?

— Затем же, зачем все. Деньги.

— Ему платили за это в Урочище!

— Ему платили в Урочище восемь золотых в год, — напомнил Фойт и поднял на меня глаза. — А за одну кисейницу в Кальтене давали шестьдесят.

Я сидел с чужой тетрадью на коленях.

— Что с ним стало? — спросил я.

— Ушёл он отсюда, — отозвался Фойт. — Двадцать два года назад, зимой. Внезапно. Мне сарай оставил и всё, что тут есть, и велел не искать.

— Он умер, как вы думаете?