Тайниковский – Наследство с когтями (страница 25)
— В этом-то и вся беда.
— Мне от этого нехорошо, — призналась Илария.
— Как и мне, — ответил я, не сводя глаз со страниц тетради.
Я полез за следующей.
Я пролистал назад. Тетрадь была начата в прошлом году. На стеллаже лежало ещё восемь.
Я взял самую нижнюю. Открыл первую страницу.
Дата стояла двадцатидвухлетней давности.
И почерк был другой.
* * *
Мы просидели в засаде до темноты.
Точнее, до темноты просидели я и Гуш. Иларию я отправил домой в шестом часу, и это был второй скандал за день, и он был потяжелее первого.
— Никуда я не поеду, — отрезала она, не выпуская сумки.
— Илария, у вас дорога на надел через ольшаник в темноте.
— Я двенадцать лет по этому ольшанику езжу к вашим зверям в темноте! — вспыхнула она.
— И у вас с собой сумка на восемнадцать золотых.
Я кивнул на её плечо.
— Которую вы восстанавливать будете два года. Если тут ходит человек, который берёт живьём, и он вас встретит на тропе — вы отдадите ему сумку и будете правы. А потом два года не сможете лечить.
Она молчала секунд десять.
— Это подлый аргумент, — выговорила она после долгого молчания.
— Зато верный.
— Он и подлый, и верный сразу, — согласилась Илария и закинула сумку на плечо. — Тобиас. Если вы там что-то без меня решите, я вам этого не прощу, — добавила она, а затем уехала.
* * *
Он пришёл в одиннадцатом часу.
Мы с Гушем сидели за поваленной ольхой в сорока шагах от сарая, и я уже дважды успел подумать, что это была плохая идея, когда Гуш положил мне ладонь на плечо. Просто положил. Ладонь у него была размером с лопату, и под ней я перестал шевелиться очень естественно.
По тропе шёл человек.
Не крался. Шёл спокойно, вразвалку, и негромко насвистывал.
Немолодой — я это понял по походке раньше, чем разглядел. Невысокий, жилистый, в короткой куртке, с мотком верёвки на плече и с мешком. Из мешка ничего не торчало.
Он дошёл до сарая, откинул вертушку, зашёл. Внутри стукнуло, звякнуло.
И оттуда, изнутри, очень спокойно окликнули:
— Ну заходите уже, барон. Комаров-то сколько.
* * *
Я вошёл.
Гуш вошёл следом и заслонил дверной проём, и это было настолько внушительно, что я почувствовал себя увереннее, чем следовало.
Человек сидел на чурбаке и разматывал верёвку. При свете лампы ему оказалось лет пятьдесят пять. Обветренное лицо, седая щетина, живые весёлые глаза и очень опытные руки — я на них я всегда смотрел первым делом.
— Фойт я, ловчий, — представился он, не вставая и не переставая разматывать верёвку. — Можно просто Фойт, меня тут все так зовут.
— Тобиас дан Реннел.
Я остался стоять в дверях.
— Знаю я, кто вы, уже три недели, — отозвался Фойт. Вы кисейницу на крыло подняли, про это уже в Кальтене знают.
— Вы ставите силки на моей земле.
— Ставлю, и не первый год, — согласился он охотно.
— И вы это вот так спокойно признаёте.
— А чего мне не признавать? — удивился Фойт и отложил моток. — Барон, вы сейчас будете говорить про грамоту и заповедное собрание, а я вам сразу скажу: я вашу грамоту наизусть помню. Там сказано, что нельзя брать зверя из собрания. Из собрания — это который в вольере. А который по болоту сам бегает, тот ничей, на него королевского запрета нету, я четырежды у стряпчего спрашивал, и вот тут, — он хлопнул по нагрудному карману, — у меня выписка.
Я стоял и молчал.
Потому что он был прав.
Я три недели читал грамоту и точно знал, что он прав.
Я сел на второй чурбак.
— Вы двадцать два года берёте зверя с моей земли.
— Я двадцать два года веду промысел на ничьей живности, — поправил Фойт. — Разница, барон, в одно слово, а стоит она девять лет каторги.
— Тетради на полке ваши?
— Верхние восемь мои, — подтвердил он.
— А самая нижняя чья?
Фойт перестал улыбаться.
Не резко. Просто улыбка ушла с лица, как вода в песок, и стало видно, что глаза у него не весёлые, а внимательные, и такими они, наверное, были всегда.
— Нижняя не моя, — выговорил он и перестал улыбаться.
— А чья же она тогда?
— Барон, давайте я вам сперва предложу дело, — свернул Фойт, а потом мы про нижнюю. Потому что после того как вы прочитаете, многое может измениться.
* * *
Я сел на второй чурбак.
Гуш остался в дверях.
— Говорите, я слушаю.
— Вам нужен шестой вид, — начал Фойт и подался вперёд.
Я не сумел не дрогнуть, и он это заметил.
— Не удивляйтесь. В уезде полторы тысячи душ, барон, и все всё про всех знают. Я знаю, что у вас девять видов, из них четыре по одному. Я знаю, что вам надо шесть. И я знаю, — он поднял палец. — Чего вы не знаете.
— И чего же я не знаю?
— Что мунлики по болоту — не ваши, — объявил он.