Тайниковский – Наследство с когтями (страница 15)
Взгляда от крыла я не отрывал.
— Тобиас, тут махать нечем, — не согласилась она и развела пальцами над основанием. — Тут одна кожа и кость.
— Сейчас нечем, а мышца восстанавливается.
— И за сколько она у вас восстановится? — уточнила Илария.
— Точного срока я вам не назову. У птицы такого размера — недель шесть-восемь при нормальной нагрузке. Если нагрузки не будет, не восстановится вообще, атрофия закрепится.
— И как вы дадите ей нагрузку, если она не летает? — не отставала она.
Я присел на корточки у решётки.
— Будем давать её постепенно. Начнём с того, что она вообще вспомнит, что крыло есть.
Илария посмотрела на меня.
— Вы это уже когда-то делали? — уточнила девушка.
Я поднялся.
— Я делал это с сипухой. И с одним журавлём, который потом всё равно остался в вольере. Так что не обещаю.
— Но взяться всё-таки собираетесь, — заключила Илария.
— Собираюсь, и начну с завтрашнего дня.
Она помолчала.
— Что вам для этого нужно? — спросила она, доставая свою книжечку.
* * *
Как выяснилось, мне нужно было очень много всего.
Наклонный настил, шириной шага в три и длиной шагов в двенадцать, с невысоким подъёмом. Мягкая подстилка внизу — солома в два слоя, потому что падать она будет, и падать будет неудачно. Шест. Верёвка. И кто-то, кто согласится две недели подряд по четыре раза в день ходить с этой птицей туда-сюда.
Настил сколотили Гуш и Пим за полтора дня. Гуш пилил, Пим держал и подавал гвозди, а на второй день ему доверили молоток, и он вбил четырнадцать гвоздей, из которых восемь потом Гуш молча выдернул и забил заново.
Солому Мавра выдала со скандалом.
— Я на эту солому рассчитывала, между прочим, — возмутилась Мавра, загородив собой дверь сарая.
— А на что ты на неё рассчитывала?
— На то, что ею зимой сени закладывают, — объяснила она, не двигаясь с места. — Или ты, господин барон, зимой в сенях жить собрался?
— Мавра, зима у нас через полгода.
— Она через полгода, а солома вот сейчас, — отрезала Мавра и всё-таки отступила на шаг.
Сошлись на половине.
Смысл всей конструкции был простой: птица идёт вверх по наклонному настилу, а наверху её ждёт корм. Идти по наклону тяжелее, чем по ровному, и на подъёме любая птица инстинктивно подмахивает крыльями — не летит, а помогает себе. Вот это подмахивание нам и было нужно. Десяток раз в день. Сначала по чуть-чуть.
Первые три дня она вообще отказывалась туда лезть.
Сидела внизу, смотрела на настил и не шла. Мы клали корм всё ниже и ниже, и в конце концов положили на второй доске от земли, и она поднялась на две доски и съела, и это было наше огромное достижение, о котором Пим доложил Мавре в тот же вечер с интонацией гонца с поля битвы.
На седьмой день она дошла до середины.
На девятый — до верха.
И на верху, дотянувшись до плошки, вдруг развела оба крыла для равновесия.
Оба.
Левое поднялось не полностью, градусов на семьдесят, дрогнуло и сложилось обратно. Но оно поднялось.
Пим завопил так, что с крыши второго двора снялись мунлики.
* * *
Кеша всё это время делал вид, что происходящее его не касается.
Он приходил. Ложился шагах в двадцати, у стены, мордой в другую сторону, и лежал часа по два. Если я обращался к нему напрямую, отвечал что-нибудь ядовитое про то, что у него нет других дел, кроме как смотреть на птицу, ходящую по доскам.
— Я прекрасно об этом осведомлён.
— И об этом тоже осведомлён.
— Ксаверий, шёл бы ты отсюда.
Я переставил ведро.
Он не пошёл. Он остался лежать и пролежал до темноты.
* * *
Она полетела на семнадцатый день.
Никакой торжественности в этом не было — я вообще заметил, что важные вещи в работе со зверьём случаются в самое неподходящее время, обычно когда ты стоишь с ведром и думаешь о другом.
Я стоял с ведром и думал о том, что мунлики за неделю утащили ещё одну ложку и что ложек в доме осталось пять, а нас пятеро, и это уже похоже на организованное вредительство.
Кисейница поднялась по настилу, дошла до верха, развела крылья — и вместо того чтобы сложить их, оттолкнулась.
Пролетела шага четыре.
Криво, с завалом на левый бок, ударилась о солому боком и завозилась.
Я поставил ведро.
Она встала. Отряхнулась. И полезла обратно на настил.
Сама.
Никто её не гнал, наверху не было корма, я его в тот заход не положил. Она просто дошла до верха, развела крылья и оттолкнулась второй раз.
Шесть шагов.
Третий — восемь.
На четвёртом она поднялась выше настила, поймала что-то там наверху, что ловят птицы и чего я никогда не пойму, и пошла по кругу над двором — низко, метрах в двух, с креном, работая правым сильнее левого, и совершенно точно не собираясь садиться.
Она сделала одиннадцать кругов.
* * *
Про эти семнадцать дней надо сказать ещё одно, потому что без этого выйдет, что птица встала на крыло сама, а мы стояли и радовались.
Илария приезжала через день. Каждый раз — с весами.