— Я. Передаю, — доброжелательность из голоса менталиста исчезла, как будто ее сдуло ветром. — Ты работаешь слишком грубо. Начинаем.
Пара пассов руками — несколько плетений — линии вспыхнули воздухе, менталисты синхронно щелкнули пальцами и… Коста провалился в чужой взгляд.
— Смотри мне в глаза… вот так… хорошо… первое воспоминание — радость… — шептал голос менталиста где-то в голове Косты, — … радость… радость… радость… радость переполняет тебя… счастье… покажи мне… покажи сам… покажи… какая она, твоя радость… какая она…
Косты плыл на волнах чужого голоса, перебирая мысли — какая радость? Что для него радость? Когда он чувствовал ее в последний раз? Когда… когда… когда…
…алый цветок в небе отбрасывал красные сполохи на заснеженные ступени, обледеневшие настолько, что он скользил, пытаясь забраться повыше — одна покосившаяся ступенька, две, три… дверь. Очередная дверь за эту ночь — деревянная, с простыми железными заклепками. Вывеска над головой — старая, с облупившейся краской, покачивалась от ветра, скрипела и светилась — буквы сияли алыми отсветами воронки — «Лавка имперского мастера — каллиграфа Хо».
Он стучал тихо, не в силах встать и дотянуться до кольца — стучал замерзшими посиневшими пальцами, стучал тихо, безнадежно, не надеясь уже вообще ни на что…
…дверь распахнулась внезапно, он чуть не свалился внутрь, ткнувшись носом в чужие сапоги, пахнущие теплом, едой и самогоном… Черная фигура, залитая ослепительным светом, возвышалась над ним… — Чего тебе, малец?
… его затащили внутрь, скинули со стола все, чтобы — свитки полетели на пол, растерли самогоном и укутали в колючее шерстяное покрывало, сунув в руку пиалу, которая дымилась чаем…
— Пей, малец… пей… глотай же…
Он пил, захлебывался, зубы стучали по краю, одеяло кололось… из светло — желтой овечьей шерсти… с обожженным краем… он и не помнил такого… в очаге трещали дрова, и фигура великана напротив — в сером походном халате, с перевязью через плечо и серебристой толстой косой, спускающейся до пояса, казалась вся объятой золотистым светом огня…
— Пей… — пророкотал светящийся добрый великан, — останешься здесь сегодня. Завтра Прорыв закроют, и мы найдем твоих родных…
Радость затопила его — оглушительная — до шума в ушах, он не слышал больше ничего вокруг, кроме — «останешься здесь сегодня», радость искрящаяся и теплая, как золотые языки пламени в очаге, колючая радость, которая пахла овечьей шерстью, самогоном и тушью… радость, которую дарила уверенность, что теперь — непременно, все будет хорошо; радость, у которой было имя…
— Зови меня мастер Хо, малец…мастер Хо…
…
— Возвращайся, — чужие пальцы щелкали перед глазами и Коста проморгался — хотелось чихнуть от запаха дыма и овечьей шерсти. — Вот так, хорошо… молодец…
— Кто это? — раздалось с задних рядов.
— Это Четвертый Наставник? Это он и есть?
— Да, это его — Мастер, про которого говорили…тот самый…
— Я думал он моложе…
— Я думал он ниже…
— Выглядит совсем не как художник, и такой большой…
— Это воспоминание, идиот, если ты маленький, все вокруг большое…
— Шестой мастер лучше!
— Нет, Восьмой Наставник — самый лучший!
— Подлиза, ты кому угодно готов угождать, если это — Старший… лизать зад, жетон и руку!
— Тишина!!!
Коста зажмурился — виски кололо от боли, каждый шепот звучал так, как будто ему кричали в ухо.
— Одеяло — фу… что за обстановка…он что проводил задания, маскируясь под нищего?
— Заткнись!
— Сам заткнись! Я не переношу запаха нищего квартала! У меня в носу свербит!
— Тишина! Номера Шесть, Восемь, Девять, Два — первое предупреждение, — зычный голос Наставника из первого ряда, все лицо которого украшала сетка старых шрамов, заставил всех заткнуться. — Декада кончится быстро, вы заработали один штрафной круг! Не слышу?!
— Да, Наставник.
— Спасибо, Наставник.
— Благодарим, Наставник.
Взгляды Учителей с первого ряда изменились — теперь они не выглядели скучающими и усталыми, двое — Коста не познакомился с ними сегодня — даже кивнули ему, едва заметно качнув головой.
— Да, несомненно… это — Четвертый, — тихо произнес седой низенький старичок, поправив очки и — тяжело вздохнул.
— Ещё одно радостное воспоминание, — менталист пониже благожелательно улыбнулся ему и Коста замер, оценивая реакцию Наставников — не все, но несколькие из них точно помнили Мастера Хо, и помнили хорошо.
Они хотят радость? Он даст им её.
…
…ветер был теплым. Напоенный ароматами трав, которые стремились все успеть в краткий срок среднего сезона — и зацвести, заколоситься, подняв к небу соцветия, и — принести плоды, чтобы упасть семенами в землю до того, как на побережье придет холодная осень, чтобы дары, укрытые снегом сохранились до весны и расцвели…
— Круговорот жизни, — голос мастера Хо звучал умиротворенно. Наставник в одной свободной, выпущенной наружу рубахе, с наполовину распустившейся косой, стоял босой, по щиколотку утопая в траве. Походный мольберт трепал ветер, то и дело норовя сорвать прикрепленный лист.
Побережье лежало перед ними, как на ладони — зеленое море шумело, набегая на берег. Они взобрались на плато — в горы, чтобы рисовать. Снежные шапки Лирнейских белыми пиками вздымались за спиной Косты, небо оглушало синевой и глубиной, горные орланы кружили над ними, закладывая круги. Пахло костром и хлебом.
— Сгорит!
Коста рванул к костру, и перевернул палочки, дуя на обожженные пальцы — лепешки он спас, иначе опять получил бы подзатыльник.
Мастер неспешно присел на покрывало расстеленное на траве, вытащил из сумки два маленьких северных яблока — дички с румяными наливными бочками, вытер о рукав до блеска, и протянул одно Косте.
— Грызи, ненасытный… кто бы сказал, что щенки в твоем возрасте столько жрут… — вздохнул Мастер.
Коста подавился горячими кусками хлеба — он сразу стащил зубами в рот полпалки разом, и — закашлялся.
— Дыши! — прошипел Мастер, с изрядной силой хлопнув его по загривку. — Дыши, проглот… и не торопись ты так… жуй медленнее…
Коста дышал, кашлял — хлебные крошки попали в горло, и активно работал челюстями. Свою порцию он смел за пять мгновений, облизнулся, разглядывая две палочки с хлебом, которые остались Наставнику и отвернулся — глядеть на небо и хрустеть яблоком.
Когда он сгрыз все, даже хвостик и сердцевинку с семечками и, облизав пальцы, повернулся к костру, Мастер Хо уже ушел. Вернулся к доске для рисования, установленной на самом краю обрыва, и — разминал запястья, вращая кистью.
…а перед ним на покрывале лежало последнее маленькое румяное яблоко и две палочки с хлебом, подгоревшим с одного краю…
…
…
…
— Что это?
— Побережье… край мира… Север такой крайний, что дальше уже просто кончаются клановые земли, — буркнул кто-то тихо.
— Краси-и-и-во, — протянул кто-то мечтательно.
— У нас на острове лучше, — отрезал другой голос недовольно.
— У нас таких вылазок не бывает…
— Тишина!!!
— Возможно, не такая плохая идея, проводить часть занятий на природе, изучая так сказать материал наглядно…
— Время, господа Наставники и старшие помощники, — напомнил смуглый Наставник в шрамах.
***
Пятого ученика притащил за шкирку в аудиторию один из помощников Учителей, после того, как весь зал смог рассмотреть и проникнуться воспоминаниями Косты о «самых тайных и скрытых желаниях».
«И вожделениях» — как сально выразился кто-то с дальних рядов.
