Тайари Джонс – Серебряный воробей. Лгут тем, кого любят (страница 55)
Сестра наконец посмотрела на меня, и в тот момент я всем сердцем надеялась, что на моем лице она увидит что-то, заслуживающее сострадания. Я никогда и ничем ее не обидела. Ради нее я стесала кожу на плече.
– Дана, – позвала Гвендолен, – посмотри на меня.
Та вздохнула и полезла в сумочку «Луи Виттон» – в ту самую, которая была при ней в день нашего знакомства в торговом центре. Вид был изможденный. Мне не верилось, что только прошлым летом мы обе попытались стащить косметику из аптеки. «Мгновенная дружба» – это говорят, когда люди сходятся в таких обстоятельствах. А рассказывая подобную историю, добавляют: «Мы с ней как сестры».
Дана крепко зажала в кулаке какую-то вещь, а потом передала матери. Свободной рукой она попыталась пальцы Гвендолен тоже сжать в кулак, отсрочить тот миг, когда мы увидим блеск аквамарина и сияние хрусталя. На мгновение я разучилась дышать.
– Нет, – выдохнула мама.
– Мисс Банни оставила ее Дане.
– Нет, – повторила мама. – Мисс Банни не могла со мной так поступить. Мы похоронили ее с брошью.
Я покачала головой, вспомнив тот день, когда мы готовили бабушку к погребению, а Роли в такой неловкий момент сделал тот самый снимок. Я вспомнила долгие объятия папы и брошь в форме звездочки, вдавившуюся в мою щеку.
– Нет, – повторила мама. – Нет.
– Спроси у Роли, – сказала Гвендолен. – Ты знаешь, он не умеет врать.
Миссис Грант, которая так и не села, подошла к Дане и Гвен, грозя пальцем.
– Вы не имеете права так делать.
Я стояла настолько близко к Дане, что могла бы прикоснуться.
– Посмотри на меня. Ты мне не сестра.
Она обернулась и сказала:
– Сестра.
Миссис Грант спросила:
– Тогда какая у тебя фамилия?
Гвендолен заявила:
– Фамилия – это не главное. Главное – кровь.
Та процедила ледяным голосом:
– Я и вашу фамилию-то не разобрала.
Я ни на секунду не забывала, на чьей стороне, но мне было слегка стыдно, что миссис Грант так наседала на Дану и ее мать. Каждый раз, когда Гвен пыталась заговорить, миссис Грант ее обрывала снова и снова, повторяла, какая у нее фамилия, словно это экзорцизм. А тем временем мама, втиснутая в праздничное платье, стояла с раскрытым ртом, словно беззвучно исполняла оперную арию.
– Убирайтесь, – наконец выговорила я.
Гвен, которая казалась истощенной и, может, даже отчасти благодарной за возможность удалиться, двинулась к двери, а Дана сделала шаг ко мне.
– Верни.
– Что?
– Брошь мисс Банни. Это все, что мне от нее осталось.
Я крепко сжала кулак, и острые краешки впились в ладонь.
– Она моя.
Когда они выходили, Дана скорбно глянула через плечо и одними губами произнесла что-то, чего я не могла разобрать. Я всю жизнь мечтала о сестре. Сколько раз мама повторяла, как ей жаль, что у них не получалось родить еще одного ребенка? Вот что бывает, когда слишком сильно чего-то хочешь. Похоже, жизнь – один сплошной обман, набитый грязными трюками.
Мама в своем бледно-миндальном платье опустилась на пол у двери. Миссис Грант встала на колени около нее. Я знала, что должна быть рядом с мамой, но вместо этого подошла к стеклянной двери и наблюдала, как Дана с матерью идут к дороге, покачиваясь на высоких каблуках. Может, я должна была побежать за ними и толкнуть Гвендолен, чтобы она свалилась на землю. Так я защитила бы мамину честь. Может, должна была потребовать каких-то объяснений, но в эту минуту не хотелось знать новых подробностей.
24
Самая нищая крыса
Мама выставила папу из дома № 739 по Линн- херст в одной водительской униформе. Она даже не пустила его на порог. Папа не спорил, не молил о прощении и не просил дать ему хотя бы зубную щетку. Он ушел быстрым шагом, как смущенный курьер, постучавшийся не в ту дверь. Как только мы услышали тихое урчание «Линкольна», мама сказала: «Могло быть и хуже», но тут же разрыдалась и попросила принести парацетамол. Она все еще вытирала лицо полотенцем для посуды, когда задребезжал телефон, висевший на стене в кухне. Я вздрогнула и посмотрела на маму.
– Возьми трубку, – попросила она.
Хотя после случившегося мы обе поняли, что ничего не знаем о собственной жизни, чутье подсказывало, что на другом конце провода – отец.
– С-с-скажи м-м-маме, что я понимаю ее нежелание говорить со мной. Скажи, что я ночую у Роли. И еще с-с-скажи, что я ее люблю.
Я ответила:
– Да, сэр. Я передам ваше сообщение.
– Шор-р-рисс, – упрекнул он, – как ты можешь говорить со мной так холодно? Я был и остаюсь твоим отцом. Это наши с мамой дела.
– Это наши общие дела, – возразила я, наматывая на пальцы спиральный провод и думая, как много человек теперь составляют понятие «мы».
Гвен запихнула в почтовый ящик толстый конверт, набитый всевозможными документами, включая свидетельство о рождении Даны. Цвет кожи – черный, пол – женский. Она родилась живой за четыре месяца до того, как я чуть не умерла в том же самом роддоме. В графе «отец» по строчке скользила беглая роспись Роли. (Тут была прикреплена картотечная карточка со словами: «Это для отвода глаз».) А как же Дана и я? В конверте не было ни одного клочка бумаги, официально подтверждающего наше родство. Я не верю, что общие гены сделали нас сестрами, но то, что мы делили на двоих одного отца, связало нас некими узами, которые обвились вокруг щиколоток и крепко стянули запястья. Это наши общие дела. Все шестеро были связаны по рукам и ногам, и разные узлы не давали сдвинуться с места.
– Пока, папа, – пробормотала я, чтобы он не мог сказать, будто я бросила трубку.
Так продолжалось две недели, почти три. Мама отказалась отвечать на звонки, при этом не оставляя трубку снятой с рычага. В те времена у телефонных аппаратов внутри был колокольчик, так что до тех пор, пока я не брала трубку, он звонил не хуже пожарной сигнализации.
– Просто позови маму к телефону, – просил папа. Голос у него срывался, как у восьмиклассника. – Скажи, что я у Роли. Она может позвонить ему, если не верит.
За минуту до начала новостей с Джонни Карсоном Роли позвонил сам.
– С тобой мама тоже не хочет разговаривать, – сообщила я, даже не поздоровавшись.
– А ты, Шорисс? – спросил дядя. – Смягчится ли твое сердце настолько, чтобы поговорить со старым Роли?
Я и сама не знала, что творится в моем сердце. Я каждый день ходила в школу, как обычно. Получала тройки по контрольным, играла сносные арпеджио на флейте и была такой же среднестатистической и невидимой, как и до появления Даны в нашей посудной лавке. Впервые за много лет я радовалась, что папа поддержал мое желание учиться в старшей школе в северной части города, так далеко от района: на машине добираться приходилось двадцать пять минут, а на общественном транспорте – сорок пять. Дана училась в старшей школе имени Мэйса – в двух шагах от нашего дома. Естественно, слухи переползли из поколения в поколение: от миссис Грант к Рут Николь Элизабет, а уж от нее распространились повсюду. Даже если Дана не слышала, как окружающие шепчутся, она, скорее всего, была на взводе. Точно так же чувствовали себя мы с мамой, втирая в волосы клиенткам средства для распрямления, делая холодную завивку и наращивание. Невозможно было узнать, кто и что слышал, и все, что оставалось, – жить так, словно никто ничего не знает, постоянно тревожась, что всем все известно.
Семнадцать дней и восемнадцать ночей, пока папы не было дома, мама приходила спать ко мне на кровать с балдахином. Это была не моя идея. На вторую ночь она постучала в косяк двери, напившаяся персикового шнапса и жалкая. Я подвинулась, насколько могла – мой зад уперся в стену. Под маминым весом кровать сильно прогнулась.
– Ты не спишь, Шорисс? Не могу уснуть.
Она легла на бок, пристраиваясь возле меня. Мама была мягкая и теплая, от нее пахло шнапсом и засаленной шелковой головной повязкой.
– Теперь ты одна у меня осталась, – сказала она.
– Нет, – возразила я. – Это не так, у тебя есть еще «Розовая лиса».
– Может быть. Если я разведусь с твоим отцом, все наше имущество придется поделить. Может, он захочет выкупить мою половину. Они с Роли могут сложиться и выкупить долю, а потом поселить здесь ту женщину и ее дочь.
– Папа и Роли этого не сделают.
– Мы не можем знать, что они сделают, Шорисс. Понимаешь? Кто угодно и в любой момент может вытворить все, что ему в голову взбредет.
Я не могла вообразить, что папа и Роли выпрут маму из ее же дома, закроют «Розовую лису» и вынудят маму арендовать рабочее место в чужом салоне. Однако две недели назад я не могла представить, что у них есть вторая семья и по средам они ужинают дважды. Когда я не прилагала усилий держать мысли в узде, то воображала папу: голый, не считая очков, под покрывалом из шенили, качающейся грудой нависает над красивой Даниной мамой, разметавшей волосы по атласной подушке.
Я дала маме десять дней на траур, рассуждая так: если у человека умирает родственник, ему дают на работе неделю отпуска. Во время этой паузы я утешала маму, как могла, а она страдала над старыми фотоальбомами. Я опустилась на колени рядом, когда мама перетряхнула верхний ящик папиной тумбочки: мелочь, спичечные коробки, презервативы и даже малюсенькая баночка с моими молочными зубами раскатились по ковру. Когда мама из-за нервов утратила аппетит, я не заставляла ее есть мою стряпню. После возвращения аппетита я не пыталась ей помешать, пока она лопала крем для торта из банки, отправляя масляную сладость в рот ложку за ложкой. Я решила, что у нее есть на это право. На десятую ночь я начала проявлять, что называется, «жесткость из чувства любви». Стоило ей начать шмыгать носом, я внутренне собралась и сказала: