Тайари Джонс – Серебряный воробей. Лгут тем, кого любят (страница 54)

– Здравствуй, Дана.

Я отодвинула платье в сторону, словно тяжелую штору, и увидела пропавшую подругу, а рядом – ее маму. Обе были одеты как учительницы: юбка-карандаш, блузка, застегнутая на все пуговки. Если бы я не была с ними знакома, то решила бы, что они миссионерки какой-нибудь строгой религии.

– Дана!

– «Дана!» – передразнила ее мать.

– Закончи со шлейфом, – сказала моя, когда я попыталась встать с пола.

Хотя она была обернута во много слоев дорогой ткани, я почувствовала, как тело напряглось. Мама заслонила меня собой. Руки не слушались, но я не встала с колен и продолжала вдевать бусинки в петельки, пока весь шлейф не оказался собран в пышные складки ниже маминой талии. Она стояла неподвижно, пока я не закончила. Дана и ее мать тоже ждали. Когда я вспоминаю этот момент, эта небольшая пауза видится проявлением учтивости.

Мама сделала два шага к Дане и ее матери и протянула руку.

– Я миссис Уизерспун. Вы, должно быть, мама Даны.

– Да, – ответила та. – Я миссис Гвендолен Ярборо.

Дана была точь-в-точь как мать, только более молодая и напуганная. Уголки губ подрагивали каждые несколько секунд, и она изо всех сил старалась на меня не смотреть. Она почесала ногу носком своей лодочки, и по колготкам поползла стрелка.

– Мне надо с вами поговорить, – заявила Гвендолен маме.

– Буду через минутку, – сказала мама. – Только сниму платье и надену что-то попроще.

Она положила ладони на живот, где платье натянулось сильнее всего. Потом попыталась спрятать рукой вырез, открывавший пышную грудь.

– Ваш муж здесь?

– Он работает, – ответила мама. – Могу я вам чем-то помочь?

– Мама, – попросила Дана, – давай зайдем позже.

Та посмотрела на дочь.

– Мы должны довести дело до конца.

Клиентки заерзали в креслах, им было неловко. Миссис Грант сказала, что ей пора, хотя волосы еще не успели высохнуть. Мама махнула рукой.

– Нет, останьтесь. Вы не мешаете, – потом взяла фен и включила его, хотя все так же была в своем роскошном платье. – Мисс Ярборо зайдет позже.

– Ты не можешь меня выставить, – рассердилась Гвендолен и выдернула ревущий фен у мамы из рук. – Выключи эту дрянь и слушай меня.

– Эй, – возмутилась я, – не трогайте маму!

Мой голос даже мне самой показался жалким: он выдавал, насколько я была напугана. В руках Гвендолен фен выглядел совсем как пистолет.

– Я не мисс, я тоже миссис, как и ты, – проговорила она. – Ты не одна такая. Может, я живу не в таком роскошном доме, но я тоже миссис.

Мама огляделась по сторонам, будто ища, куда бы присесть, но все кресла были заняты, а взгляды прикованы к Гвендолен. Она достала сложенный вдвое листок бумаги и резко протянула его маме, точно судебную повестку. Я посмотрела на Дану. Та внимательно изучала туфли. В этой бумаге явно заключается какая-то пакость. Мама не стала ее брать.

– Убирайтесь из моего салона, – потребовала она. – Убирайтесь из моего салона. Я здесь хозяйка. Убирайтесь.

Миссис Грант, так и сидевшая под сушилкой, начала опять аплодировать и посматривать на других женщин, чтобы те присоединились к ее странному жесту, но остальные не поддержали. Как и я, они не могли отвести глаз от сложенного листка.

– Убирайтесь, – повторила мама. – Мне все равно, что вы принесли. Никакие ваши бумажки не могут касаться меня.

– Возьми, – напирала Гвендолен. – Возьми, а не то прочитаю вслух.

Мамина грудь вздымалась над вырезом-сердечком. Она будто не знала, чем занять руки. Кулаки сжимались и разжимались, как два бьющихся сердца. Гвендолен развернула листок, окинула его долгим взглядом, потом подняла глаза, сделала вдох, оглядела присутствующих и коснулась волос. Потом облизнула губы, и, хотя собиралась огласить документ с застывшим и суровым выражением, в момент, когда готовилась прочитать его, я точно заметила на лице мимолетную искру восторга. Какой бы туз Гвен ни прятала в рукаве, она ждала этого момента очень долго. Я сделала три шага вперед, слегка запнувшись о лодыжки миссис Грант, но все же сумела выхватить листок из руки матери Даны.

– Хорошая девочка, – сказала миссис Грант, будто о домашнем животном.

Я развернула страницу. Это была ксерокопия. Запах химической краски все еще чувствовался. Я таращилась на свидетельство о браке, выданное Джеймсу Ли Уизерспуну и Гвендолен Беатрис Ярборо в штате Алабама через год после моего рождения.

– Это брехня, – выпалила я, обращаясь не к ней, а к Дане.

У Гвендолен руки были скрещены на груди, а дочь держала их по швам, как добровольная помощница в церкви. Женщина сказала моей маме:

– Мне жаль, что пришлось вот так это рассказать.

Правда – странная штука. Она как порнография: с первого же взгляда понимаешь, что это она. Дана, серебряная Дана, была моей единокровной сестрой. Джеймс, мой самый обыкновенный папа, с толстыми, как донце бутылки от колы, линзами оказался самым настоящим кобелем. А кто тогда я? Дура. Я пригласила Дану в свой дом. Каждый раз, когда хотела с ней повидаться, она вынуждала меня упрашивать о встрече. И я ведь упрашивала. Каждый раз.

– Тебе не стыдно? – обратилась я к Дане, не отрывая глаз от бумаги в руках.

– Я ее не подсылала. Это полностью ваша затея, – заявила Гвендолен. – А то, что в этом документе, касается только меня и твоей матери.

– Дай сюда, Шорисс, – велела мама. Я протянула листок, она внимательно рассмотрела его, потом смяла выданное в Алабаме свидетельство и бросила на пол. – Ты думала напугать меня какой-то бумажкой?

Гвендолен немного стушевалась, словно мы играли не по сценарию. Придерживая большую кожаную сумку левой рукой, правой принялась в ней копаться. Встревоженно взглянув на Дану, она встала на одно колено и начала перетряхивать всю сумку.

– У меня еще кое-что есть, – погрозила она маме.

– У тебя нет ничего, что мне нужно видеть, – отрезала мама. – Так что забирай свою облезлую кошелку и облезлую доченьку и выметайся отсюда.

После этих слов миссис Грант подняла сушилку, встала и устроила овацию. Куцые хлопки рикошетили от невидимых нитей напряжения, натянувшихся в салоне.

– Да вы нормальная вообще? – рявкнула Дана на миссис Грант. – Тут вам не телешоу. Это наша жизнь.

– Сейчас, сейчас найду, – не сдавалась Гвендолен. – Все тайное становится явным. Так говорится в Библии.

– Не пудри мне мозги цитатами из Писания.

Мама быстро высунула босую ногу из-под белого платья и пнула кожаную сумку. Гвендолен поспешно схватила сумку и высыпала все содержимое на плиточный пол «Розовой лисы». В сумочке она носила то же, что и все: губную помаду, жвачку, пилки для ногтей и связку ключей. Кроме того, был еще и циркуль. Потом потрясла сумочку.

– Она где-то здесь.

Дана опустилась на пол рядом с матерью и помогла собрать вещи в сумку. С лица Гвендолен исчезло выражение триумфа, и она казалась немного растерянной, как бабушка Банни, когда той давали лекарство, из-за которого она переставала нас узнавать.

– Она у меня, мама, – сказала Дана тихо, но не совсем шепотом.

– Так давай сюда, – рыкнула та. – Зачем ты дождалась, пока я встану на колени перед этими людьми?

Она махнула рукой, указывая не только на нас с мамой, но и на клиенток и, наверное, в особенности на миссис Грант, которая все так же стояла, словно болельщик на последних секундах баскетбольного матча.

– Мама, не надо. Она у меня, но не надо.

– Мне приходится это делать, – отрезала Гвендолен. – Давай сюда.

– Пожалуйста, – просила Дана, – не заставляй.

– Это ты все начала, – упрекнула мать. – Ты сама заварила всю эту кашу.

– Просто уходите, – вклинилась миссис Грант. – Забирайте свои вещи и уходите. Вы не имеете права сюда являться. Это ее дом. Вы не имеете права приходить к ней домой.

– Заткнитесь, – огрызнулась Дана на миссис Грант. – Заткните рот. Вы нас не знаете.

Та выпрямилась во весь своей рост. Она была худосочная, словно всю жизнь питалась только куриным бульоном и солеными крекерами.

– Вас лично не знаю. Но знаю таких, как вы.

– Дай сюда, Дана, – повторила Гвендолен. – Этим людям на тебя плевать.

Но это было не так: я любила и Дану, и маму.

– Не давай, – попросила я.

Не удавалось вообразить ничего разрушительнее черно-белого документа, который она только что показала, но, если у меня не хватает фантазии представить заготовленный удар, это еще не значит, что его не будет.

– Дана.