Тайари Джонс – Серебряный воробей. Лгут тем, кого любят (страница 56)

– Да хватит уже тосковать. Тебе надо разозлиться, прийти в ярость. Будь я на твоем месте, я пошла бы на кухню и сварила кастрюльку кукурузной каши.

Мама крепче стиснула меня под простыней.

– Не шути с этим.

Я-то шутила, но в каждой шутке есть доля правды. Мне казалось, за то, что сделал отец, должны быть какие-то последствия.

– Даже если он выгонит меня из дома, – заявила мама, – я не поступлю, как Мэри.

– По крайней мере, она прославилась. Все в мире знают о ее поступке. И вообще нас никто не выгонит из дома, – заспорила я.

– Допустим, я подам на развод, и попадется хороший судья, который решит, что я могу остаться жить здесь. А Джеймс тогда пусть просто переедет к ним. Когда я была маленькая, люди говорили: «Только у самой нищей крысы всего одна нора».

Потеснив меня в моей же кровати, мама вслух говорила о том, чего больше всего боялась.

– Как думаешь, мисс Банни все знала с самого начала?

Я предположила, что брошку Гвендолен наверняка передал папа, а не сама мисс Банни. Мама ответила:

– Хорошо, что мисс Банни отправилась на тот свет, не увидев нашего позора.

Я согласилась: да, пожалуй, это к лучшему. Мама сонным голосом заметила, что, если поступить на очное отделение в школу стилистов и парикмахеров, полный курс можно пройти всего за год. Дана и Гвен могут получить сертификаты и забрать у мамы «Розовую лису». Я ответила:

– Дана не хочет заниматься волосами, она едет учиться в Маунт-Холиок и станет врачом.

Мама перевернулась и снова крепко в меня вцепилась.

– За колледж будет платить папа. Ни на что больше не хватит.

Потом тихонько вздохнула, и это значило, что шнапс и парацетамол наконец подействовали и она засыпает. На часах на прикроватном столике горели цифры 2:13.

– Спокойной ночи, мама.

– Шорисс?

– Мэм?

– Как думаешь, он так поступил, потому что я некрасивая? Ты знаешь, когда мы поженились, мне не было и пятнадцати. Гвен наверняка знает такие хитрости, о каких я и не слышала. Скорее всего, она читает «Космополитен». И посмотри, как следит за собой. Да она выглядит как темнокожая Лина Хорн.

Пока мама боролась за титул «Самой обиженной женщины в мире», я размышляла о своей жизни и пыталась понять, в какой момент свернула не туда. В плане родителей я, пожалуй, самая нищая крыса. У меня не было запасной семьи, куда можно уйти, если с родителями станет невыносимо. Маме и Роли повезло. Когда биологические родители их подвели, они сбежали к бабушке Банни. А у меня никого не было, кроме Джеймса и Лаверн.

Мамино тело было тяжелое, как мешок с песком. Моя рука, прижатая ее весом, начала болеть. Я высвободилась. Эти десять дней тянулись очень долго.

– Мама, – сорвалась я, разминая занемевшую руку, – хватит ныть! Дай отпор. Возьми метлу. Насыпь ему сахара в бензобак. Сделай что-нибудь.

Она села, включила прикроватный светильник, сбросила одеяло и слезла с кровати. Потом принялась тыкать пальцем в моем направлении, и обвисшая кожа на внутренней стороне руки заколыхалась.

– Не смей отворачиваться от меня, Банни Шорисс!

– Я не в том смысле, – сказала я. – Я просто хочу, чтобы ты была более…

На ум пришло слово «черной». Слезливая тоска мамы напоминала о белых женщинах в фильмах – о тех, которые обычно падают в обморок, если случается что-то, с чем они не могут справиться.

– Я хочу, чтобы ты показала зубы. Сейчас самое время сварить кастрюльку кукурузной каши.

Мама сжала кулаки и уперла их в бока.

– Дай-ка я тебе кое-что объясню, если ты не понимаешь. Эл Грин вылез из ванны, Мэри чуть не убила его, облив кипящей кашей. Я слышала, что ему пришлось пересаживать кожу со спины на интимные места. И ты предлагаешь то же самое сделать с твоим папой?

– Нет, – помотала головой я. – Я просто хочу сказать, что ты должна…

– Но ожог на интимных местах Эла Грина – это только полбеды. Пока он лежал голый, весь покрытый волдырями, Мэри вынула из сумки пистолет, приставила к себе и разворотила грудную клетку. Ее тело упало прямо на него, – мамина грудь вздымалась под заношенной ночнушкой. – Не знаешь – не говори. Не кипящая каша заставила Грина прийти к Богу, а кровь Мэри.

Она, задыхаясь, удалилась из спальни, и я осталась одна, щурясь от света лампы. Еще час лежала без сна, представляя, как мы – я, папа, Роли и мама – лежим каждый в своей спальне и смотрим каждый на свой потолок. В ту ночь я так и не смогла уснуть. Без четверти шесть обнаружила маму за кухонным столом: она чистила картошку. Рядом уже возвышалась целая гора картофелин. Некоторые побурели на воздухе, но картофелина в маминой ладони была белая и мокрая.

– Ты спала?

– Нет, – ответила она. – Решила сделать картофельный суп. Сварю побольше, часть заморозим.

– Мама, – сказала я, – иди, приляг.

– Я не хочу спать в своей кровати.

– Ложись в моей.

– Ты меня выставила, – упрекнула она, поднимая взгляд от картошки. Мама срезала так много кожуры, что от плода мало что оставалось.

– Что ты, – ответила я, – я лягу с тобой.

Мы вернулись в спальню. Я придержала занавеси балдахина и залезла на постель вслед за ней. На этот раз я свернулась, прижавшись к ней.

Мама проговорила:

– Я не закончила историю про Мэри. Она оставила записку. Ее обнаружили, когда пришли убрать тело. В ней было вот что: «Чем больше я тебе доверяю, тем сильнее ты меня подводишь».

К тому моменту я поняла, что она никогда не будет такой, какой я знала ее всю жизнь. Если ты видела, как твоя мать разбилась на мелкие осколки, склеить назад не получится. Швы, сколотые краешки и сгустки застывшего клея останутся навсегда. Даже если после огромных усилий удастся вернуть прежний вид, она всю жизнь будет хрупкой, словно треснувшая тарелка. Я забралась в постель рядом и закрыла глаза, но так и не расслабилась настолько, чтобы забыть, кто я такая и что случилось. В 7:30 пришли старушки, готовые стричься и краситься. Удивительно, что до этого дня мама не отказала ни одной заранее записавшейся клиентке. Может, папа и прошелся по нашей жизни грушей для сноса зданий, но ни единая кучеряшка на юго-западе Атланты не осталась невыпрямленной.

Я позволила маме притвориться спящей. Тихонько слезла с кровати, прошла вниз по задней лестнице, открыла салон, впустила старушек и объяснила, что сегодня мама себя неважно чувствует. Потом раскрыла тяжелую книгу посещений, перенесла несколько клиенток и обзвонила всех дам на странице. Я списала все на вирус, а клиентки цокали языками и сетовали, что сейчас действительно пик заболеваемости. Потом позвонила в школу, изобразила мамин голос и объяснила, что сегодня Банни Шорисс Уизерспун плохо себя чувствует и не придет на занятия. Я опять списала недомогание на вирус, но всем, похоже, было без разницы. Потом позвонила в «Седаны Уизерспуна» и наговорила на автоответчик, что я ненавижу отца и не хочу его больше видеть.

Папа и Роли были обычными мальчишками, как Джамаль и Маркус, и верны были только друг другу. Я-то думала, смысл жизни в том, чтобы вырасти и стать чьей-то женой, а не попасться на удочку какого-нибудь проходимца. И вот посмотрите на меня: единственная дочь в семье, девочка, которой всю жизнь твердили, что она – чудо. Наверное, я и была чудом для мамы, но для отца оказалась второй дочерью. Его не-серебряной девочкой. В нашем доме мама была не единственной женщиной, которой пришлось пережить измену.

Не знаю, сколько мама спала, но она встала с постели, когда услышала, как мимо медленно протарахтел маленький джип почтальона. Ответы на приглашения приходили каждый день. Несмотря ни на что, мама брала нож для писем из слоновой кости и вскрывала маленькие конвертики, словно устрицы в поисках жемчужин. Потом складывала ответы на комоде, распределяя на две стопки. В одной – да, в другой – нет. За два дня до этого я спросила, что она собирается делать с вечеринкой, и услышала, что это проблемы отца, а не ее.

Крахмальный запах очищенных картофелин на кухне внезапно стал удушающим. Удивительно, как аромат, который долго висит в воздухе, может неожиданно ударить, словно яркое воспоминание. Я ждала, пока мама закончит свои странные дела у почтового ящика, и вдруг мне вспомнилась научная ярмарка, на которой я была в кроличьем жакете. И вспомнила другую девочку в таком же жакете, серебряную, с темной кожей и волосами до пояса. Я увидела ее на ступенях перед домом культуры, а потом еще раз в дамской комнате. Я вспомнила запах ее парфюма в синем флаконе. Это была Дана. Ну конечно. Я помню свои мысли: «Эта девочка хочет мне навредить». Сколько мне тогда было? Лет тринадцать? Где-то так. Я пулей выбежала из туалета, словно спасалась от гибели. Корни волос начало покалывать. Мочевой пузырь был настолько переполнен, что пришлось расстегнуть пуговицу на поясе. Когда я наконец добралась домой, то все-таки немного намочила трусы, и пришлось застирать их в раковине, чтобы мама не узнала.

Дана. Как давно она начала обкусывать краешки моей жизни? Когда я увидела Роли и Гвен в парке, было ли это просто совпадением? Я сложила руки в подобие колыбели и опустила на них голову, вдыхая собственные духи – которыми пахла и Дана. Я не могла сбежать от ее аромата, потому что она пахла тем же, чем я, мама, отец и даже мой дом. «Анаис Анаис», «Уайт Шолдерз» и ментоловые сигареты. Вот чем был наполнен наш воздух – их тоже.