Тая Лисс – (Не) ограниченный контроль (страница 7)

– Вон там, в глубине сада, – показывает официант, проходя мимо.

Я встаю. Ноги слушаются, но голова слегка кружится. Протискиваюсь между столиками, выхожу на дорожку. Она выложена старым кирпичом, сквозь щели пробиваются сорняки. Непорядок, но даже красиво. Иду по ней между деревьями, лампочки гирлянд освещают путь. Туалет оказывается в отдельном домике, за ним – служебные постройки, сцена со стороны кулис, кусты сирени в человеческий рост. Из-за них здесь темнее.

Захожу. В зеркале – девушка с алыми щеками и растрепавшимся пучком. Одна шпилька выпала – я её не заметила, когда шла.

– Хорошо, что взяла, – говорю себе, доставая запасную из сумки.

Поправляю волосы. Бумажным полотенцем промакиваю умытое лицо и всматриваюсь в сверкающие алкоголем, испуганные какие-то глаза.

– Ты чего? – шепчу отражению.

Выхожу на улицу и понимаю, что единственный фонарь над кирпичной дорожкой погас. Класс. Темнотища – хоть глаз коли. Кусты чернеют со всех сторон непроницаемой стеной, только от кулис неверный, рваный свет.

Делаю шаг. Другой. И мои верные, удобные шлёпки предательски проскальзывают по влажной после дневного дождя траве, наросшей на кирпичах.

Я лечу вниз.

Успеваю только инстинктивно выставить руки вперёд. Так и приземляюсь – с размаху, на четвереньки, прямо на жёсткий кирпич. Ладони обжигает острой болью, коленки саднит так, что на глаза наворачиваются злые слёзы.

– Да чтоб тебя! – шиплю я, пытаясь встать.

– Эй, – раздаётся глубокий голос из темноты. – Помочь?

В мою сторону кто-то быстро идёт. Сначала я не вижу лица – только силуэт. Крупный. А потом человек попадает в полосу тусклого света от кулис.

– Лёва?

– Тамара? – Он явно ошарашен. – А ты… Ты здесь как?

– Я… концерт. – какой глупый диалог. – А ты?

– И я. – Он мгновенно приседает рядом со мной. И, заметив моё недоверчивое выражение лица, начинает сбивчиво, торопливо оправдываться: – Я не следил, честно. Меня… позвали… Дай посмотрю.

Он осторожно, но твёрдо берёт меня за руку. Переворачивает ладонью вверх. В темноте плохо видно, но я и так чувствую – липко. Содрала прилично.

– Ох, – сочувствующе морщится Лёва. – Сильно. Надо обработать. Пойдём.

– Куда?

– Тут подсобка. Я видел, когда не стемнело ещё. Там свет. И аптечка наверняка есть.

Помогает встать. Я опираюсь на него – он напряжён, но ведёт аккуратно.

Мы сворачиваем за угол. Там и правда обнаруживается маленькое помещение, похожее на склад инвентаря: нагромождение ящиков, сложенные стулья, старый, пыльный стол по центру. В углу раковина. А на стене – заветный красный крест на жестяном шкафчике.

– Садись, – командует тихо. Открывает аптечку, достаёт перекись, бинты.

Парень опускается передо мной на корточки и берёт мою саднящую ладонь в свою. Пальцы у него сухие, горячие, огрубелые, и от этого контраста с раненой кожей внутри меня снова зарождается та самая вибрация. Меня колотит нервной дрожью, и я уже не понимаю – от боли, от чачи или от этого непонятного волнения.

– Очень больно? – парень ведёт смоченной в перекиси ваткой по ранке на ладони и внутренне подбирается, напрягается всем телом, когда я со свистом втягиваю воздух сквозь зубы от резкого жжения. – Подуть?

И дует, мать его так. А я ведь не просила и не кивала даже на этот неуместный вопрос. Что я, маленькая девчонка с разбитой коленкой, чтобы мне на ранку дуть?! Фух. Жарко. Боже, как же жарко. Больше никогда не буду пить эту проклятую чачу.

Не реагируя на моё молчаливое негодование, Лёва сосредоточенно обрабатывает одну ладонь, потом вторую. Поднимает на меня глаза:

– Колени покажи.

Я послушно, чувствуя себя абсолютно неловко, сдвигаю ткань платья вверх, обнажая ноги. На коленях ссадины, тёмная, запёкшаяся кровь. Парень смачивает новую ватку, прикасается к ране. Жжёт ещё сильнее. Я невольно вздрагиваю, дёргая ногой.

Он мгновенно вскидывает взгляд. В его глазах – кривое отражение моей боли.

– Терпи, хорошая, – вдруг вырывается у него низким шёпотом.

– Как ты здесь оказался? – спрашиваю я первое, что приходит в голову, просто чтобы отвлечься от его пальцев на моей коже.

– Я… работаю. М-м… – Он не поднимает головы, избегая моего взгляда. Заклеивает ранку пластырем. – Вы убежали днём. Я хотел догнать, но звонок…

– Важный?

– Да. Очень. Но я всё равно хотел…

Он замолкает на полуслове. Пластыри наклеены, но он не отпускает мою ногу. Его рука остаётся на моей щиколотке. Он упорно сверлит глазами свои собственные пальцы на моей коже. И вдруг начинает гладить косточку лодыжки – медленно, едва ощутимо. Но от этой невесомой ласки во мне, замешиваясь на чаче, расходится колкий огонь.

– Лёва? – зову я так тихо, что едва слышу сама себя.

Он поднимает голову. В полумраке его глаза – два светлых пятна. Ресницы отбрасывают тени на скулы. Я вижу каждую крапинку в радужке, вижу, как расширяются, будто чернильные капли, зрачки, как загорается взгляд. В этих глазах – столько невысказанного, будто заглядываешь в колодец июльской ночи: и тянет туда, и жутко, и перехватывает горло от этой жаждущей пустоты. Так много всего, что выдохнуть не получается. Душно.

– Тамара, – выдыхает за меня парень.

Я даже не понимаю, в какой момент он оказывается совсем близко, у самого моего лица. И… целует.

Сразу жадно, будто боялся, что не успеет. Губы горячие, сухие, пахнут чаем и мятой. Чувствую тепло его дыхания.

Поцелуй меняется – из стремительного становится лёгким, осторожным, исследующим, будто он боится меня сломать неосторожным движением.

Все звуки стираются. Остаётся только ритм его тяжёлых вдохов, под который невольно подстраивается моё тело.

Его большие руки стискивают мои плечи. Потом скользят ниже, на талию. И я… отвечаю. На всё. На эти жадные объятия, на касания губ. Теряю счёт времени, здравый смысл, контроль. Алкоголь шумит в голове, кровь оглушительно стучит в ушах, всё смешивается с нашим общим, рваным дыханием.

Я чувствую, как его сильные пальцы зарываются в мой идеальный, строгий пучок. Как они нетерпеливо вытягивают шпильки. Волосы тяжёлой волной рассыпаются по спине, и я слышу – сквозь гул в ушах – как шпильки падают на пол, тихонько позвякивая. И это так щекотно, так запредельно чувствительно… И я не хочу, чтобы прекращалось.

Лёва отрывается на секунду – посмотреть на меня. В глазах – удивление, будто сам не верит, что это происходит. И я тоже не верю. Мой взгляд, должно быть, абсолютно пьяный и шальной.

Вскидываю руку и провожу подрагивающими пальцами по его скуле. Жёсткая щетина колется – остро, приятно. Он закрывает глаза на эту ласку, всего на секунду, его ресницы мелко подрагивают. Когда открывает их снова – я вижу в них то, от чего совершенно разлетаются мысли. Отчаянное желание и… трепет?

– Поцелуй, – хриплю я. И сама пугаюсь своих слов. Своего голоса.

Он не медлит. Но целует сначала в разгорячённую щеку. Потом в чувствительную ямочку прямо под нижней губой. Я до боли её закусываю, чтобы не издать постыдный стон. А он вдруг расплывается в улыбке – короткой, почти неуверенной – и снова накрывает мой рот своим.

Горячо. Влажно. Мозолистая ладонь скользит по моей спине, собственнически притягивая вплотную к его груди. И мне не стыдно. И не страшно. Только жарко.

Новый поцелуй становится глубже. В нём больше нет никакой осторожности. Только голод. Что-то неотвратимое, настойчивое, тёмное поднимается от низа живота, сжимает грудную клетку, заставляет мои пальцы до синяков впиваться в его плечи.

Губами ощущаю, как в его горле рождается неконтролируемый, едва слышный звук – на стыке тяжелого выдоха и сдавленного полустона. Низкий, рождающий во мне сладкую дрожь. Меня накрывает с головой. Платье давно задралось, обнажив бёдра. Его широкая ладонь на моей ноге дезориентирует меня, фиксирует ту границу, которую мы оба прямо сейчас готовы переступить.

Он целует мою шею. Я чувствую, как внутренности наливаются сладкой тяжестью, кажется, будто кто-то сильно тянет за невидимую нить от пупка вниз. Хочется инстинктивно сжать бёдра, но они меня не слушаются. Пальцы немеют. Я судорожно хватаюсь за ткань его рубашки, комкаю её в кулаках, просто чтобы удержаться в реальности. Он целует открытую ключицу, и я выгибаюсь навстречу – внутри закипает что-то настолько горячее, почти болезненное, что я боюсь сломаться, если он остановится.

Снова целует – нежно, воздушно, в уголок губ, в щёку, в мочку уха. Потом возвращается к губам. Его пальцы – в моих волосах, тянут, и я чувствую, словно прохладными ручейками по всем чувствительным местечкам стекает ток. Мои руки сами скользят под его рубашку – спина горячая, мышцы перекатываются под кожей.

Наши дыхания смешиваются. Он пахнет так, что кружится голова – от чачи, от грозовой свежести, от терпкого дыхания. Не различаю. Чувствую только жар ладоней, ритм сердца – такой же бешеный, как мой, тяжесть бёдер, прижатых ко мне и очевидную твёрдость там, где он даже не пытается отстраниться. Уверена, просто не может. Мне бы смутиться. Отодвинуться. Но и я не могу.

Ещё немного – и я потеряю себя окончательно. Ещё немного – и соглашусь на всё, что он предложит, перестану быть той, кем должна быть. Стану... Кем?

– Лёва…

И в эту секунду дверь подсобки с резким скрипом открывается.

– Лёва, чёрт, ты где? – зычный голос Вадима бьёт по ушам.

Мужчина замирает на пороге.