Тая Белярина – Забвенный у стен Белояра (страница 2)

Последнее, что запомнилось тем, кто стоял около ворот, – это то, что чьё-то имя дрогнуло в их устах и пропало. Они оглянулись друг на друга и в их глазах возникла одна мысль, красивая и ужасная: память может быть вещью, что дают и отнимают, а руна на руке чужака – ключ или кандал. Кто отважится спросить, с какой стороны она? И кто возьмёт на себя бремя ответа? На эти вопросы ответа ещё не было. Но в ладони богатыря осколок согрелся и слегка вспыхнул; его свет был едва слышим – и будто бы шептал имя, которое никто не мог удержать.

Глава 2

Вечер упал ровно, как крышка на кадку: без звука, но окончательно. Лучины в сторожке у ворот расплывались тёплыми пятнами; тень от тесаного скамья ложилась тяжело, и каждая морщина дерева была видна, как след на ладони. Воздух нёс запах тлёющего смоляного жгута и хлеба, печального и обычного одновременно. За стеной слышался редкий шаг дозора и топот коня; где-то вдалеке, по направленью к мосту, клинок зазвенел – слабый, как монета о монету. Внутри было тесно: на лавках сидели двое старейшин, княжеский гонец стоял у дверей, а у очага, подгорбясь, скрестив пальцы, спиной к свету, стоял Мирогор. Ратибор прислонился к столу, и его отбрасывала лучина, отчётливо очерчивая нос и линию плеч. Между ними на полу, на тряпке, лежал он – без имени, с ладонью, где плясала бледная выцветшая руна, и с осколком, что теплел в кулаке.

Мирогор молчал дольше всех. Волхву было слышно дыхание: оно шуршало, как сухой мох. Он опустился ближе к руке богатыря и наклонился так, что лучина бросила на его лицо полоску света. В сумраке морщины его лба стали короче, но глаза – наоборот – расширились и потемнели. Он приложил к узлу руны палец, не касаясь металла, и долго смотрел.

– Что видишь? – спросил Ратибор тихо. Его речь была ровна, как метчик; он не любил лишних слов.

Мирогор поднял руку и указал на край, что врезался в кожу: там выступал тонкий обломок клинка – не длинный, но острый; по стали его шла тёмная черта, и в ней, словно по жилке, тревожно бегали отблески.

– Не клинок, – произнёс волхв, голосом, что громоздил слова с осторожностью, – а часть узла. Рече нет в том слове, если не знать, как читать. Тот край – заточен не для боя, а для запайки памяти. Он врезался, как шпиль, и в шве оставил след; след – то, что держит имена. Узел памяти. Бысть так.

Ему верили не за обет, а за виденье: Мирогор видел ткань памяти шире других. Старейшины переглянулись; один, с выпуклыми сосудами на шее, покрутил чернобровью и спросил осторожно: – Если узел – что нам делать с ним? Куда вести? В Подполье ли? На Тропы ли?

Вопрос дрогнул в воздухе. Сторожка была маленькой стезёй судеб; каждое слово весило, как камень на весах.

Княжеский гонец, высокий и напряжённый, шагнул вперёд. Его мундир был ещё новый; орнамент на ремне блестел под лучиной. Он положил ладонь на рукоять топора у пояса, будто бы упреждая себя.

– Князь узнает о всяком движении, – сказал он и слово его было сухо, как сухая трещина. – Если мы поведём человека в Сребряное Подполье без вестей, то поднимется смута. Народ и так дрогнет. А если между нами – Морок… Он не знает имени. Если мы впустим его в Подполье, то кто даст нам знать, что он не внесёт туда заразного шёпота?

Его голос разлёгся и ударил по ладоням, как по железу. Старейшины заговорили между собой шёпотом; один думал о народе, другой – о долге пред князем. Вопрос порядка и страха проступал как лёд под ногами: оба держали, но оба могли треснуть.

Меж тем богатырь встал и сделал шаг к столу. Он не сказал ни слова; он не мог пока. Но в глазах его светилось то, чего никто не смел произнести вслух: потребность знать имя – своё и то, что за ним стоит. Он положил осколок на стол так, что свет лучины заиграл на нём едва слышимо; металл отозвался прохладой, и от руки к руке прошла дрожь.

Мирогор прикрыл глаза на миг, затем вернул их к людям.

– Сребряное Подполье,– произнёс он ровно.– Там хранится клад памяти. Подполье – не только хранилище, но и граница. Узлы там крепятся и распускаются; там можно узнать, что за силою стоит такой след. Но не каждый путь туда без опаски: Тропы Навьи соблазняют ушедших назад; кто пойдёт по ним, рискует ослабить связь с Явью.

Старейшины посинели в лицах от разговора. Старый на лавке стукнул костяшками по колену – так будто молил бога, но бога здесь не было, был только долг.

– Значит, – сказал он, всматриваясь в мирного богатыря, – по пути к Подполью он может вернуть имя. Но можно и навлечь беду. Какова гарантия, волхв? – его слова были остры, как щепа. – Кто поручится, что не придёт Морок в наш город вслед за ним?

Ратибор поднялся. Он встал медленно, обхватив рукоять пояса, и молчал долго, чтобы слово его имело вес. Когда заговорил, его голос был тяжёл, как металл после удара.

– Память – не товар, – сказал он. – Мы не станем кидать человека в пламя, если страх наш сильнее долга. Но и не оставим у ворот того, кто может быть ключом. Если узел держит имя – то хранить его у стены – гнуснейший страх. Я отвечаю за стражу и за тех, кто под моим крылом. Если идти – я иду и держу клинок. Кто хочет отдать порядок князю – пусть отдаст и клинок, но не сердце города.

Он посмотрел на богатыра и затем на Мирогора. В его взгляде не было спроса, а было обещание.

Княжеский гонец сжал губы. Он не стал спорить с Ратибором открыто; порядок для него был священен. Но он сказал то, что должно было быть: – Я доложу князю. И если он повелит иное – мы подчинимся. Но нельзя идти тайно. Князь требует известия о распрях, когда они начнут.

Решение повисло. Старейшины молчали, считая в уме сроки и риски. Наконец старый с лавки встал с трудом и кивнул.

– Пусть будет так: небольшая стезя, не толпа, не гоненье. Мирогор поведёт – он знает стязи памяти. Ратибор – охрана. Кого ещё? Двое людей со знанием местных ходов. И гонца отпущу к князю – пусть он возьмёт знать, но не приказывать. И если князь скажет – мы послушаем. Но пока решения нет иного.

Так было решено. Сторожка наполнилась делами: разделить пищу, заготовить хворост, связать мешки, придать кожухи. К каждому действию прилагалось молчание, подобное молитве. Мирогор взял в руку осколок и глядел на него, будто бысь вглядывался в лицо старой раны.

Богатырь присел на скамью. Он слышал, как люди говорили; он слышал слово Подполья и Тропы, и оба пахли опасностью и возможностью. Внутри у него всё ещё жил пустой звук – слово, что не могло стать именем. Он пытался выстроить его, складывая слоги, как бревна, но они сыпались. И в то же мгновение он понимал: если пойдёт, то пойдёт не ради себя одного.

Мирогор очистил ладонь осколка от пыли и уткнулся взглядом в край клинка. Он шепнул, но не для всех; его слова были ровны и старинны, как руны на бересте.

– Я поведу, – сказал он, едва слышимо, – но не один. Ясность нужна мне, а не молитве. В Подполье руна скажет, или промолчает. И если скажет – имя выйдет не всё, а по частям. Будь кто готов держать эти части.

Когда он сказал это, в металле задрожало что-то тонкое, и Мирогор на миг замолчал. В его устах появилась улыбка, что не была радостью: она была предупреждением и обещанием одновременно.

– Я слышал, – произнёс он позже, обращаясь к тем, кто остался у очага, – две слоговые искры. Едва. Но крепко.

Слова эти легли в комнате, как тяжкий дар. Никто не спросил: какие слоги? И Мирогор не стал отвечать. Он встал, вытер ладонь о плащ и посмотрел на богатыра так, будто видал старую судьбу.

Когда гонец вышел в ночь, чтобы мчаться к князю, последние лучины уже догорали. Мирогор собрал свои вещи, Ратибор натянул плащ, двое старых людей стали выбирать провожатых. Богатырь поставил осколок в карман; тепло его ещё не угасло.

Но в тот миг, когда дверь захлопнулась, и улица захлебнулась в тишине, Мирогор остановился у порога и, глядя на ладонь, услышал вновь едва различный звук – как будто два крошечных удара по струне: сло – г и сло – в. Он зажмурился, и глаза его были полны того, что нельзя было вынести и нельзя было дать обратно.

Он вернулся к столу с видом человека, что принёс узел – не для распутывания, а для ношения. И в его руке лежал груз, который всех их мог возвысить или поглотить.

Вечер прикрыл сторожку, и только в сердце Волхва звенели те две искры – едва слышные, да крепкие. Что они значат, никто не знал. Но теперь вопрос висел не над городом – он висел в руках тех, кто решился идти в Подполье: кто станет носителем имени, когда оно восстанет?

Глава 3

Милана ступила первой, не спрашивая, по какой тропе идти; так она любила – впереди, где ноги ломают дорогу. Её шаг был тих, но твердый; волосы, собранные в плотный узел, не шевелились даже от сырого вечернего ветра. Ратибор шел рядом, плечи его держали плащ как щит, а взгляд чертил линию местности, будто бы рисовал карту будущей битвы. Мирогор шел медленно, опираясь на посох, но глаза у него были острые, как заслонённый свет. Богатырь шел последним, рука его временами зарывалась в карман, где теплел осколок; он не говорил. Мирлана – дрейф в их молчании, плоть воли и действия; она поправляла подпруги, проверяла узлы, где нужно было, давала короткие знаки, и все слушали её, как слушают столп ветра, что ведет лодку к берегу.

За валы вышли легко – ворота, еще во вчерашнем дне длящаяся стена, пережевали их наутро как привычку. Внешний мир за ними сузился: трава прижалась к земле, кусты поджали листья, и дорога стала идти в неглубокую впадину, где воздух приобретал плотность, похожую на мокрую ткань. Навьи Тропы начинались незримо, но их шаги сдавались в земле как подписи: следы клинка, следы сапога, пятна от колес – не ведая, кто шел прежде, земля собирала их в одну память и хранить у ней было охото.