Тая Белярина – Забвенный у стен Белояра (страница 3)

Чем дальше, тем тише становилось. Ночь сгущалась не сразу, а втягивала свет в губки, как плотник в доску. По краям стезя вздымались болота; от них шел запах – не тот, что живёт от гнили, но холодный запах старины, словно кто-то вынул из ящика старые рубашки и вытер в них дыхание. В воздухе лежал пар – тонок и ледянист, и когда он касался кожи, шевелилась не плоть, а слово, которое не устояло: рука провоцировала память, и память отступала.

Пустошь Памяти раскрылась в низине, как рана. Лес вокруг сжимал тропу; стволы стояли плотно, как люди, собравшиеся на собрание, и тени их были короче, чем могли бы быть. Вдоль дороги мелькали покосившиеся хаты; некоторые показались пустыми на первый взгляд, другие – занавешенными тряпкой так, будто бысь хозяева спрятали лица. В одном месте стоял пахучий курень; у порога – женщина, согнутая, в серой накидке, и трое детей около её ног. Их глаза были ясны, но в них не брел родовой свет; они смотрели так, будто первыми учатся видеть мир.

Женщина подняла голову, когда они подошли, и на лице её отразилась удивлённость и усталость. Она открыла рот, чтобы спросить, но слово выскользнуло и не пришло. Вместо вопроса она только указала рукой в сторону дороги, затем опустила руку, как будто бы потеряла аргумент.

– Стезя к дому?.. – спросил Мирогор мягко, и в его голосе не было приказа – было испытание.

Женщина плотно сжала губы и потянулась за пояс. Пояс был пуст; на нем висел только старый нож. Она молча стала искать в памяти имя своей деревни и не нашла. Тоненький звук, похожий на имя, всплыл на губах у одного из мальчиков, но и он не довел до конца – словно кто-то отрезал шнур. Малое дитя, лет четырех, отшатнулось и в слезы: оно не узнавало мать по двору. Руки матери дрогнули; она обняла его, как можно крепче, но на лице её – пустота, где имена должны были лежать как марки на полке.

Некто из детей подошел к богырю и заглянул ему в лицо; от его взгляда у великана что-то упало внутри. Он почувствовал ту самую пустую комнату, что была и у него. Сердце его сжалось, но он молчал. Ратибор шагнул вперед и нагнулся так, чтобы женщина видела его глаза.

– Что потеряно? – спросил он коротко.

Женщина посмотрела на него и не узнала, зачем тот спрашивает. Она называла слова, как крошки: дом, колодец, печь. И каждое слово рассыпалось прежде, чем дошло до слуха. Она не могла назвать дорогу домой; она путарала углы, и каждый угол ей казался новым. Один из старших мальчиков – высокий, с острым носом – вдруг сорвался и начал кидать в путь камни, словно проклятие выжгло в нем терпение. В его лице краснели жилы, а глаза горели злостью, но не оттого, что он голоден – оттого, что мир перестал быть твердым под ногами.

Двое стали рыться в сумках; они шептались, искали имена своих хозяев, но язык их был пуст. Словно натянутая струна, она не пропускала через себя звук.

Милана встала впереди и сделала шаг к ребенку, которого мать держала плохо. Она не спросила, как его зовут. Она поклонилась niña тихо, как положено при встрече, и протянула ладонь. Дитя, сначала отнявшееся от матери, замерло – в её ладонях было тепло и плоть, но не имя. Милана опустилась на одно колено, убрала полупрозрачную паутинку от его лица и тихо сказала:

– Смотри на меня. Держись за плечо. Вместе найдем печь.

Её голос был не ритуалом; он был делом. Она взяла ребенка за руку, прижала к себе, и он, как из-под замка, замолчал. Ратибор присел рядом и осмотрел дом, чувствуя, как на кончиках пальцев у него возникло неприятное знание: где углы – там память рвется чаще; где пятно на стене – там люди держали имена. Указав на старый стол у печи, он сказал: – Что есть у хаты, что вашу память хранило? Женщина плеснула глаза и замешкалась; потом ткнула в угол – там висела дощечка с припечатанными знаками, – и надо мной висит кусок лент. Я вязала… и вдруг не видел.

Милана протянула руку и сняла ленту. Она понюхала её, потом приложила к носу ребенка. Тот неожиданно закрыл глаза и вдруг ясно произнес одну слогу – короткую, как скрежет осколка. Слово не было именем рода; оно было чем-то меньшим, искрой. Милана не стала его повторять; она положила ребенку ленту в ладонь и сказала: – Запомни. Он кивнул.

Так и было: не имя целое, а нить. В таких местах Морок не отнимает всё сразу; он откусывает по крохе, так что у людей остаются лишь обрывки. Чтобы не распасться совсем, нужно давать им новые узлы – не всегда великие слова, но предметы, запахи, прикосновения. Она знала это и действовала. Короткими жестами она водила руку матери к очагу, к крошке хлеба; давала запахи, трогала углы; говорила мало, но каждое слово было как узел: плотный, простой, и люди держались.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.