Татьяна Зимина – Охота на Ктулху (страница 53)

Доплыв до водопада, я обнаружил Уну сидящей на камне. Сейчас она напоминала Русалочку, только слегка продрогшую: вода в озерце была ледяной.

Зато здесь не палило солнце. Над озером нависала тень высокой скалы, и под водопадом было и вовсе холодно, здесь стоял вечный туман из мелких брызг…

Увидев меня, Уна образовалась, вновь скользнула в воду и подплыла ко мне. Обняла за шею, и принялась тереться носом о мою щеку, затем сунула язычок мне в ухо, погладила свободной рукой грудь…

В её глазах была откровенная похоть. Такая наивная и чистая, что мне даже не пришло в голову отказываться.

Секс между стригоями несколько отличается от того же процесса, но с людьми.

Мы сильные, выносливые, нас не мучает одышка, и у нас очень, очень высокий болевой порог…

Впервые со времён Суламфь мне не пришлось сдерживаться.

Уна была удивительно сильной — я уже это упоминал. Она не уступала мне ни в чём, и тоже желала доминировать.

С Анной было не так. Да, по-своему, она была женщиной страстной, раскрепощенной и способной на многое. Но Боже мой, я НИКОГДА не мог сделать с ней всего, что хотел.

Вскоре озерко взбаламутилось, теперь оно напоминало лужу, в которую бросили слишком большой камень.

Взяв Уну на руки, я вынес её на берег, на мелкий песчаный пляж, где мы продолжили начатое в воде.

Через некоторое время мы оба оказались в крови. Кровь для стригоев — неотъемлемый элемент любовных ласк, мы кусаем друг друга, нежно, медленно, отпивая по крошечному глотку — не от голода, или чтобы восстановить силы, а для того, чтобы почувствовать ВКУС партнёра, насладиться им целиком, без остатка.

Оглядев себя во время паузы, Уна рассмеялась, а потом произнесла, гладя своё красивое, длинное, сильное тело:

— Уна.

Я чуть не подскочил.

Но тут же сообразил: это имя я повторял раз за разом, как мантру, шептал ей на ухо во время ласк, выкрикивал в экстазе… Она, как ребёнок, который учится говорить, произнесла то слово, которое слышала чаще всего.

Взяв её руку, я приложил её ладонью к своей груди и произнёс:

— Сашхен.

— Сах… — запнувшись, она вновь рассмеялась.

— Сашхен, — повторил я, не отпуская её руки.

— Саш-хен, — послушно повторила Уна, и я вознаградил её поцелуем.

Потом мы вновь пошли в воду: муть осела, и нам очень хотелось смыть кровь, песчинки и следы других жидкостей.

Когда Уна выходила из воды, мне показалось, что её талия несколько раздалась, а ноги ступают тяжелее и… как бы это сказать, основательнее.

Но я решил, что мне показалось.

Усталость, обилие впечатлений, недавний секс — все эти события притупили моё обычно острое чутьё.

Потом мы покувыркались ещё немного. А перед заходом солнца я сходил в сельву и принёс ворох громадных, кожистых, мягких листьев из которых устроил вполне удобную постель, на которой мы в конце концов и уснули.

Проснулся я внезапно.

Вокруг было темно, но небо усеивали мириады крупных и ярких звёзд. Через пару секунд я понял, что это не звёзды — уж очень близко они были, — а светлячки. Они облепили ветви деревьев, пальм, длинные стебли лиан, и перелетали с места на место, создавая удивительные калейдоскопические узоры…

Ничего красивее я не видел.

Рядом заворочалась Уна, и я поцеловал её в висок.

Неожиданный подарок судьбы… Я не представлял, что буду с ней делать, когда выберусь отсюда, но то, что я заберу её с собой, было очевидным.

Улыбнувшись, я ещё раз провёл рукой по волосам девушки, прикоснулся губами к её лбу… И только сейчас осознал, какая горячая у неё кожа.

Неожиданно подскочил Дружок, и ткнулся носом мне в ухо — я его оттолкнул.

С моих глаз словно бы спала пелена.

Тело Уны безобразно распухло. Живот её стал огромным, груди налились, подобно арбузам. Запястья и щиколотки сделались неправдоподобно широкими, а пальцы превратились в сосиски.

Даже лицо претерпело изменения: такое прекрасное в закатных лучах солнца, сейчас оно походило на гротескную маску: губы раздулись, нос сделался большим и плоским, под глазами появились мешки, и даже мочки ушей, которые я с такой жадностью целовал, посинели и выглядели, как мешочки с кровью.

Первой мыслью было, что Уна заболела — подхватила в озере, или сельве какую-то заразу. Но стригои не болеют, для этого у нас нет метаболизма. Бактерии и вирусы не едят мёртвую плоть.

Беременность.

От этой мысли я похолодел.

Ещё вчера стройная и прекрасная, как утренняя заря, сейчас Уна напоминала свиноматку.

Застонав, она открыла глаза и улыбнулась мне. Я улыбнулся в ответ, взял её за руку и прижал кончики распухших пальцев к губам. Лунки ногтей у неё стали чёрными.

Дружок всё время крутился рядом — я отгонял его шутливыми тычками в бок и в морду, но сейчас стал назойливее, и пришлось толкнуть его в полную силу.

И вдруг по телу Уны прошла судорога. Она выгнулась, широко раздвинув ноги, и застонала.

Схватки.

Я не слишком хорошо представлял себе процесс рождения ребёнка. Никогда не интересовался, и став стригоем, окончательно выбросил эту мысль из головы.

Теперь я лихорадочно пытался припомнить то немногое, что присутствовало в памяти благодаря интернету и кино.

Много горячей воды, чистые тряпки… Ах да, ещё нужно дышать.

Но Уна — стригойка, она вообще не дышит, так что я ограничился тем, что принёс ей напиться воды из озера — свернув кулёчком зелёный лист…

Признаться, я вообще не думал, что такое возможно: беременная стригойка. Себя я считал вполне стерильным — мёртвое размножаться не может.

А вот поди ж ты.

То, что я являюсь отцом будущего чада, я почти не сомневался: если Уна прошла все этапы развития от младенца до зрелой девушки за три дня, то почему бы ей не забеременеть и не родить в течении одной ночи?

Фантастика? Магия? Колдовство?.. С этим я буду разбираться потом, когда приму роды.

Была даже мысль сбегать к госпиталю и позвать мужика, которого я видел… Но то, с каким равнодушием он выбросил окровавленные перчатки, меня остановило. Что-то подсказывало, что он — не врач. Скорее, вивисектор.

К тому же, в темноте, без проводника, я вряд ли отыщу не только госпиталь, а хотя бы направление к нему.

Уна стонала всё чаще: схватки ускорялись.

Временами по её громадному животу проходила судорога, и тогда она кричала — громко, протяжно.

А я ничем не мог помочь. Только обнимать её, целовать в макушку и шептать:

— Всё будет хорошо, моя девочка. Всё будет хорошо…

Странно то, что по мере развития э… процесса родов, Дружок вёл себя всё агрессивнее. Его глаза начали светиться недобрым желтым светом, рык обрёл густые, утробные модуляции, а движения не оставляли сомнений: он жаждал добраться до Уны.

Пришлось даже встать, чтобы отогнать его подальше — меня он пока ещё слушался.

А потом я перебрался от головы Уны к её ногам: схватки сделались такими частыми, что я был уверен: ребёнок вот-вот появится.

Всё это время я с ней разговаривал. Чувствуя себя при этом глупо, потому что разговор в одни ворота несёт отпечаток безумия. Впрочем, учитывая ситуацию… Он напоминал разговор ветеринара с собакой, которую собираются усыпить.

Не знаю, почему пришло в голову именно такое сравнение: в удачном исходе родов я не сомневался. Уна была стригойкой. Крепкой, молодой, и если уж обычные женщины с этим справляются… Я говорил, что у нас очень высокий болевой порог?

Уна кричала всё громче, всё протяжнее — в её голосе отчётливо слышался страх. Это на корню разбивало мою гипотезу, но поделать я всё равно ничего не мог. Только держать её за руку и говорить, говорить…

Когда между ног Уны показалась голова младенца, я сразу не понял, что она гораздо больше, чем могло выдержать её тело.