Татьяна Замировская – Смерти.net (страница 66)

– Ты мыслишь, как Конан Дойл! – сказал муж. – Потому что он предположил то же самое! Ты могла бы быть Шерлоком Холмсом, расследовать убийства.

– Да? – спросила я. – Серьезно? Как интересно! С какого бы убийства мне начать?

Муж осекся.

– В общем, они больше не общались. А Гудини посвятил всю оставшуюся жизнь тому, чтобы максимально жестоко развенчивать и разоблачать медиумов. Медиумы его ненавидели, постоянно предсказывали ему скорую нелепую смерть, хватали за руку, пророчили ужасное. Всё повторяли: не доживешь до Хеллоуина – и он правда умер в ночь на Хеллоуин, но через три года после предсказания, бывает. И умер правда нелепо, совсем по-дурацки. Перед смертью он договорился с женой: если там что-то есть, он обязательно передаст ей весточку с кодовым словом. На всякий случай договорился.

– И что?

– И ничего. К жене потом несколько лет ездили ходоки, лучшие медиумы мира. Никто так и не передал ей то самое слово. А Гудини похоронили в ящике – таком, из которого он обычно выбирался. И исполнили его последнюю волю: положили ему под голову пачку маминых писем.

– Чего?! – закричала я. – Ты что имеешь в виду? Зачем ты мне это рассказываешь?

– Я правда не знаю зачем, – сказал муж. – Говорю же, вспомнил книгу и понял, что хочу с тобой поделиться.

– Если ты хотел со мной чем-то делиться, не надо было меня убивать! Когда ты хочешь делиться чем-то с людьми, ты обычно их не убиваешь!

Муж пожал плечами и пошел спать. Я добрела до гостиной, свалилась на диван в чем была (а в чем я была? я не обратила внимания. а без внимания у нас ничего не существует, ты это уже наверняка понимаешь) и заснула в первый раз за этот невыносимый день? был ли это день? можно ли называть это днем? – что бы это ни было, оно закончилось.

Когда я проснулась, муж уже сидел на кухне и смотрел стриминг с симпозиума. Лины на симпозиуме не было – вероятно, она все это время общалась с самой собой. Их можно было понять.

– А какое было кодовое слово у Гудини и его мамы? – спросила я наждачным теневым голосом, наливая себе кофе.

– Прости, – сказал муж.

– Да ладно, все нормально, – вздохнула я.

– Нет, это было кодовое слово: прости. А ты не прощай, – ответил муж.

– Хорошо, – сказала я. – Прости.

И села у окна и стала смотреть на необъяснимый желтый туман, который давали вместо контекста.

Я хотела спросить мужа, откуда он сам знал кодовое слово. Но потом поняла, что он его не знал. Но при этом это было то самое слово. Просто мы находимся на этой стороне, поэтому не можем не знать кодового слова.

Здесь, в этой точке необъяснимого желтого тумана, я должна попробовать объяснить тебе – или начать объяснять тебе, – как я стала диктатором.

По большому счету, мое метасообщение тебе – это попытка объяснить, как, изначально став собакой, я в итоге стала диктатором. Эта умопомрачительная траектория самонаправляющегося снаряда, который попадает в собаку, а потом в диктатора: одним выстрелом в двоих! – была бы недостижима, если бы Лина не встретилась с самой собой. Любая встреча с собой необратимо меняет всех свидетелей этой встречи (кроме самих участников, разумеется): в данном случае, мне кажется, она изменила мир.

Очень скоро выяснилось, что Лина и Лина решили не расставаться. Им было друг с другом комфортно, они понимали друг друга с полуслова. Первое время решили жить на два дома – немножко прибраться у бабки, оборудовать там нормальную связь, но периодически оставлять бабку одну с котиками: справится, сдюжит. Тем более что отучить бабку есть мышей, которых приносили коты, было, судя по уверениям новейшей Лины, невозможно. Ложная память кота нерушима: ела мышь – значит, ела мышь. А может, бабка была настолько плоха в своем психическом путешествии в бездонные пучины безумия, что и правда однажды съела мышь, чем навсегда травмировала кота: такое не забудешь. Так или иначе, периодическое присутствие рядом полусумасшедшей бабки, которая ест мышей, – нормальная плата за счастье долгожданного обретения себя или встречи с самой собой, как бы чудовищно это ни звучало (а будет звучать еще чудовищнее, я тебе это заранее обещаю). Лины вместе ходили в Комитет восстания, участвовали в разработках Комитета по починке интернета для мертвых – и новая Лина в какой-то момент рассказала им про те самые немногочисленные порталы, через которые можно физически попасть в реальный мир, несмотря на то что нас отключили и связи нет. Другие, настоящие порталы: чтобы в реальном мире быть не вещью, но человеком, биологическим телом.

Мне и всем нам на тот момент казалось, что такого не бывает. Пересадка сознания из биологического человека в биологического человека была невозможной по целому ряду причин. Ничего конкретного об этих причинах никто не знал. Общепринятой версией были соображения гуманности и биоэтики; хозяином и владельцем тела должен являться тот, кто в нем родился. И даже если в нем кто-то умирает – скажем, упал с лестницы, спускаясь покурить, ударился головой, смерть мозга, – он, даже отсутствуя, продолжает являться хозяином и владельцем тела (оставить органы как донор – это совсем другое). Пересадка сознания в киборга и искусственное тело тоже была невозможна – более того, запрещена. Что-то похожее разрешалось только военным и только на крайне ограниченное время спецопераций. Как я уже говорила, человеческое сознание, помещенное в не соответствующее этому сознанию тело, не способно полноценно существовать в реальном мире. Я плохо разбираюсь в нейробиологии – точнее, я бы хотела разбираться в ней лучше, но уж как есть – и тем не менее понимаю, что человеческое сознание навсегда остается человеческим и поэтому антропоцентричным, так что безболезненно существовать и функционировать вне биологического тела оно может либо в интернете для мертвых в качестве дубликата (память которого о биологическом теле даже если не идентична телу, то хотя бы не вступает в конфликт с сознанием), либо больше нигде.

Да, я выражаюсь неточно – я понимаю, что выбор «либо там, либо больше нигде» выглядит алогичным, но поверь: в этом есть смысл. Потому что выбор действительно есть. Выбирая «больше нигде», приходится судорожно прыгать туда-сюда между несколькими пылающими разновидностями невозможности, как между расставленными в комнате без окон горящими креслами, каждое из которых сулит 90 процентов ожогов всего тела или всей памяти о теле (память о теле болит не меньше тела) и точно так же нарушает законы логики – почему так хорошо горит, если нет окон?

Но антропоцентричная логика интуитивна и вытекает из мозга подобно тому, как мозг вытекает из разбитого черепа. Есть и иная, чужая логика. И в логике «больше нигде» – а это и есть наша нынешняя логика – человеческое сознание, если его правильно переместить, может размещаться и в яблочке, и в бутылочке, и в каштане на подоконнике. Только вот при этом оно будет равно сознанию яблочка, бутылочки и каштана. Точно так же, как мое сознание, оказавшись в собаке, редуцировалось до сознания собаки. Быть человеком можно лишь внутри человека. Внутри собаки – пустота. Внутри всего, что не человек, – бездна бытия, но человека там нет.

Поэтому все ранние попытки пересадить человеческое сознание в биоэлектронное специально выращенное тело, как правило, заканчивались катастрофой. Человеческое сознание, становясь редуцированным (или наоборот, расширенным – последние биоэлектронные тела были вполне качественными), до уровня сознания биоэлектронного, ненастоящего, неживого биологического тела, испытывало невообразимый, жуткий ужас, выражающийся в бесконечном непрекращающемся крике. И чем более похож носитель был на человека, чем ближе он бесконечно приближался к нему, тем страшнее был этот крик.

Я знала об этом и раньше, но не так подробно: первая Лина рассказывала мне, что пересадка невозможна. Иногда возможна только для военных – но, повторяюсь, ненадолго, потому что слишком уж это мучительно.

Не знала я только про бесконечный крик.

Выяснилось, что где-то один-два из десятка годами тщательно тренируемых на все это дело военных максимум оказывались способными не сойти с ума, очутившись в теле киборга, – не зайтись в этом бесконечном крике. Остальные начинали орать и не прекращали, даже вернувшись обратно, в свое обычное тело. Продолжали лежать и кричать – их не брали ни таблетки, ни транквилизаторы, человек просто ломался навсегда. Как выяснилось, практически все, кто лежал и орал, не так давно проходили глубокую психотерапию; тогда терапия еще не была запрещена. Те, кто справился кое-как и сдержал крик – а значит, психически выжил, – на терапию не ходили. То ли денег было жаль, то ли по какой-то внутренней причине считали подобные манипуляции стыдными, несмотря на то что стыдным в то время считалось, скорее, на терапию не ходить.

После нескольких лет военно-полевых исследований и потерь нескольких тысяч прекрасно натренированных специалистов по борьбе с мировым терроризмом было решено запретить терапию, приравняв ее к преступлению уровня нелегального оборота немедицинских наркотиков. Что-то выяснилось про терапию нехорошее, непонятное: и дубликаты из тех, кто был в терапии, получались какие-то «битые», и условно невозможная пересадка (пересадка невозможна, всем просьба покинуть вагоны) получалась для них еще более невозможной.