Татьяна Замировская – Смерти.net (страница 65)
Объяснить эти моменты Лина и не пыталась и все время говорила себе, что вот-вот пойдет в Комитет и сдастся.
Когда мы с А. в шутку назвали Лину и Лину близнецами-шпионками, они вдруг словно стали одним человеком (они и были одним) и очень серьезно сказали нам:
– Да, мы работали на правительство до того, как попали сюда. Но когда попадаешь сюда, ты не можешь быть шпионом. Потому что
И этому невозможно было возразить.
16. Тень белее белого
Утром, когда мы возвращались, было еще темно. Я вспомнила ранние мучительные походы в школу в первую смену – по сиреневой бетонной тьме, из которой мягкорукие фонари будто ножницами старательно вырезали силуэты неровных черных деревьев, чтобы вклеить их в неприятный на ощупь выгнутый от акварельной влаги альбомный лист: первый урок – рисование. По снегу полз медленный, как разлитый мед, золотой неприятный свет, в голове кисло ворочалось горькое чувство разрушенного сна – и именно сам сон, как все, что разрушено, и ощущал горечь, а я не ощущала ничего, кроме точной догадки о том, что это воспоминание – не мое, совсем не мое.
Я бы сказала, что оно может быть твоим, если бы не знала наверняка, что у меня нет доступа к твоим воспоминаниям. Ни у кого нет доступа к твоим воспоминаниям, и резонно было бы сказать, что они умерли вместе с тобой, но все-таки они не умерли вместе с тобой. Просто ни у кого нет к ним доступа – используем сейчас ту лексику, которую нам выдали, за неимением иной.
Когда нам выдадут иную лексику – я обещаю, что, кем бы я ни была в этот момент, расскажу тебе обо всем иначе, обновленным способом. И даже если это произойдет без меня, это все равно произойдет, я тебе обещаю. Самообещающий текст страшнее самоисполняющегося пророчества.
Говорить было как будто и не о чем. Муж спросил, знаю ли я, кому принадлежало кольцо, подаренное мне А. Возможно, если постараться освоить ту нырятельную технику, о которой так метафорически рассказала нам новая Лина, получится через кольцо как-то освоить коммуникацию с пальцем, которое оно обхватывает. Настучать этим пальцем послание, например.
Память подсказывала мне, что через кольцо лично я пока могу освоить лишь коммуникацию с ледяным и мягким, как черничный вареник-изгой, который разморозили и забыли сварить вместе с остальной вареничной братией, бабкиным ртом, полным студенистой мглы и мшистого чайного гриба, настоянного на засахаренных мышах. Все, что не было моей памятью и что моя память обтекала, как вода порой обтекает полутелесный контур призрака, намеренно выбежавшего под ливень, чтобы в отчаянии
И нет никакой иной стороны, кроме этой.
Точнее, сторона всегда
Дома муж, решивший немного поспать после этого бесконечного дня, отправился в ванную и зашумел оттуда водой-предательницей, а я быстро отперла дверь шкафа, положила обе руки – левую и правую – (понимаешь ли ты, зачем я это написала? если да, пожалуйста, положи мне на голову обе прямо сейчас, вначале левую, потом правую) на шкатулку с мамиными письмами и почувствовала, как вся вибрирую, будто бледная пирамида из двенадцати котов.
– Я тут подумал про Гарри Гудини, – сказал муж, выбравшись из кошмара и предательства водной процедуры. – Не знаю почему. Может быть, потому что закрыл глаза под душем и задержал воздух – ты же знаешь, что он мог задерживать воздух на три минуты? Или пять?
– Гудини? – испугалась я. – Почему пять? Это в связи с чем? С тем, что он из ящика выбирался? Да? Из ящика?
– Господи, да нет же, – сказал муж. – Не из ящика. Я же не из ящика вышел сейчас, а из душа.
– А я вышла из ящика, да? – тревожно спросила я. – Ты это хотел сказать?
– Да нет, что с тобой такое? Из какого ящика ты вышла? Из гроба, что ли? Ты опять начинаешь?
– Нет, – промямлила я. – Просто накатило что-то. Ну, рассказывай.
– Короче, Гудини. Я вспомнил, что когда-то читал о нем книгу. Теперь уже не нагуглить какую. И вряд ли смогу вспомнить название. Но – сразу говорю, я не дословно это помню – когда он показывал свои штуки, все эти фокусы, в мире была эпидемия спиритуализма. Многим казалось, что Гудини с его трюками тоже помогают духи. Так считал и сэр Артур Конан Дойл, который дружил с Гудини. Точнее, он стал его другом специально, потому что сам был одержим спиритизмом и был уверен, что Гудини помогают духи, просто он это от всех скрывает. Он агрессивно навязывался ему, буквально лип к нему, лез, приставал со своей женой вместе – она была какой-то известный медиум, Леди Дойл, такая демоническая тетка. А у Гудини когда-то давно умерла мама, которую он страшно любил, и они условились, что мама после смерти передаст ему только им двоим известное послание, послание-шифр. Мама ничего не передала, поэтому Гудини с тоской и отчаянием понял: после смерти ничего нет. И очень жестко относился к медиумам и спиритизму. Но без ненависти. А потом, когда на него свалился Конан Дойл, который тогда помешался на феечках – ему было уже не до Шерлока Холмса, он писал про фейковые фото девочек с феечками и сам, кажется, уже видел феечек повсюду – Гудини на минутку поверил. Как бы допустил, что загробный мир все-таки есть и мама может с ним связаться – предположим, через леди Дойл.
– Мама. Связаться. Очень странно. Почему ты это вспомнил?
– Не знаю. Просто оно все целиком промелькнуло в голове – память о прочитанной когда-то книге. Причем я ее не специально читал. У меня была командировка, я ночевал в крошечном отеле в том городке в Вирджинии, ты помнишь, там еще рыжие козы за окном паслись смешные, я присылал фото. И там в холле была библиотека – крошечная, на три полочки. Я взял книжку про Конан Дойла, думал, что там про Шерлока Холмса будет. А это оказалась история про спиритуализм и о том, почему он на этом помешался – у него любимый сын на войне погиб. Причем страшно тупо погиб. Прикинь, его ранило двумя пулями в шею! И он выжил. А в госпитале умер от какой-то дурацкой инфекции или простуды. И, в общем, Конан Дойл, у которого тогда в голове летали только феечки, и его жена-медиум устроили для Гарри Гудини сеанс связи с матерью. В день ее рождения. Но все пошло не так. Призрак вроде как явился: жена Конан Дойла, медиум, начала вся трястись, как было принято в те времена при контакте с духами, ее рука задергалась и начала писать – и в итоге выдала огромную, с вензелями, размашистую записку. Многословную и очень приветливую, книжную такую: что-то такое, типа, дорогой сыночек, не могу передать всей радости по поводу того, что наконец-то рухнули стены и я могу сказать тебе, как горжусь тобой и человечеством, что изобрело способ общаться с миром мертвых. На хорошем английском. При этом, наверное, эта леди-медиум и правда была чем-то одержима, не знаю. Но на Гудини это произвело чудовищное впечатление! Это разрушило его веру в возможность коммуникации после смерти. Потому что его мама не знала английского. Она говорила на венгерском. А еще на листе бумаги жена Конан Дойла начертала крест – но мама Гудини была иудейкой, и она никогда не чертила бы крестов. Ну и еще сеанс был в день ее рождения же, 17 сентября вроде. Или нет. Не помню. Не важно. Короче, она это не упомянула. Гудини понял, что все это шарлатанство и что после смерти и правда ничего нет. Или есть, но связи все-таки нет. Ведь мама так и не передала ему кодовое слово.
– Ты почему это вдруг вспомнил? – снова спросила я.
– После всего, что случилось ночью, после всего, что Лина рассказывала. Вспомнил, что люди всегда хотели коммуницировать с мертвыми. Но что, если, когда началась эта эпоха спиритизма, коммуникация и в самом деле была – но не с мертвыми, а, например, с нами? Через предметы, стук, радиоприемники, электронный голосовой феномен. Может такое быть?
– Да это шарлатанство какое-то, – сказала я. – Просто время было такое. Война, болезни, грипп-испанка, тиф, столько народу умерло, жуткая травма для всего человечества. И хотелось найти утешение, как-то достучаться до тех, кто ушел. Плюс развитие науки. Все так надеялись, что смерти нет. Думали, что наука поможет наконец-то связаться с милыми мертвыми. Но при чем тут мама Гудини?
– Сейчас объясню, – сказал муж. – В общем, после этого неудачного эпизода Гудини больше не общался с Конан Дойлом. При этом Конан Дойл в своих воспоминаниях восторженно писал, что они и правда вызвали маму Гудини и она с ним говорила и передала ему кодовое слово. А сам Гудини писал, что он не чувствовал маму, ее не было там. Потому что во всем происходящем не было того ощущения, которое бывает, когда мама рядом. Ты понимаешь, какая это точная формулировка? Ну и он упомянул, что мама вообще-то плохо знала английский.
– Она могла выучить английский после смерти, – зачем-то сказала я и тут же поняла, какая это глупость.