Татьяна Захаренко – Полоцк. Ризы Евфросинии (страница 2)
Прохор, стоявший рядом и изучавший кладку, нахмурился. Он закрыл глаза на мгновение, сосредоточившись на чём-то своём.
– Вибрация, – подтвердил он тихо, поставив ноги чуть шире, будто пытаясь лучше ощутить почву. – А ты запах чувствуешь?
Вера покачала головой, но Прохор уже втягивал воздух носом, как бы сканировал пространство. Его ноздри дрожали.
– Дым? Нет, это не костёр, а какой-то густой, печной запах. Железо? Раскалённое железо и уголь, – он сделал ещё один глубокий вдох. – Конский пот, навоз, сырая выделанная кожа – всё перемешалось.
Пока он говорил, Вера отрешённо закрыла глаза. Постоянное ношение наушников с музыкой развило в ней не просто слух, а абсолютное чувство полифонии, умение вычленять отдельные голоса из хаоса и складывать их в сложные, живые звуковые полотна. Глухой шум под ногами перестал быть аморфным гулом – он начал раскладываться на партии, как партитура под рукой дирижёра.
Вот он, металлический лейтмотив кузницы: резкий, чеканный ритм – «дзынь-дзынь, дзынь-дзынь», – словно удары молотка по наковальне превратились в стаккато маленького ксилофона. Ему тут же ответила тягучая партия колес телеги: низкий, протяжный «скрииип-скрииип» несмазанных осей, похожий на виолончельный глиссандо по самым толстым струнам, создавая басовый фон этой городской сим-фонии.
И вот – голоса! Яркие, режущие, как трубы. Отрывистый выкрик: «Свежие щуки!» – чистая, чуть резковатая нота сопрано. Его тут же перебивал хрипловатый баритон, нарочито грубоватый: «Кожи! Добрые кожи!» Они спорили, перекрывая друг друга, создавая диссонантный, но живой диалог.
А дальше – какофония жизни, набегающая волнами: взрыв группетто смеха, резкая стаккатная перебранка, внезапный форшлаг собачьего лая – «гав-гав», как удар тарелок. Шумный, невидимый рынок-оркестр бурлил и пульсировал прямо под ногами, в недрах того, что когда-то было Нижним посадом. Это была не просто картина прошлого, услышанная сквозь толщу времени. Это была полнокровная, дышащая музыка, которую только Вера, с ее натренированным слухом, могла прочесть как ноты на незримом стане.
– Это же, – глаза Веры расширились от изумления и лёгкого страха. – Это Нижний замок. Он под нами? Прямо сейчас?
– Не сейчас, – поправил её Прохор, его голос был сосредоточенным. Он приложил ухо к холодному камню собора. – Тогда. Но эхо… Оно сильное. Будто время здесь не ушло, а осело слоями. И самый нижний слой сегодня почему-то открылся. Здесь, под ногами, целый город спит.
Он отступил на шаг от стены, и вибрация ослабла. Запахи стали рассеиваться. Но гул, этот многоголосый шум жизни давно ушедших поколений, неумолимо висел в воздухе.
– Как же они жили тут? – прошептала Вера, глядя под ноги, на старые плиты и пробивающуюся между ними траву. Жизнь, кипевшая здесь столетия назад, вдруг стала невероятно реальной, осязаемой в этом странном, тихом гуле.
– Шумно, тесно и пахло, судя по всему, очень сильно, – с лёгкой усмешкой ответил Прохор.
Он протянул руку, и Вера взяла его тёплую ладонь. Они ещё немного постояли в молчании, слушая затихающее эхо Нижнего замка, пока его окончательно не перекрыл обычный шелест листьев в кронах старых деревьев и далёкий гул машин с моста над Двиной. Ощущение, что под тонкой коркой современности бьётся сердце древнего Полоцка, уже не покидало их. Каждый камень Софии дышал не только молитвой, но и шумной, грубой, пахнущей дымом и потом жизнью тех, кто строил, торговал и молился здесь.
– Смотри, эти стены помнят всех: и Всеслава Чародея, и ливонских рыцарей, и даже Наполеона. Может, они нам помогут, «найти то, не зная что»?
– Если ты предложишь им апельсины, как когда-то Баксту в Гродно – может, и да. Но пока тут только камни.
– Я читала, что на соборе остались граффити Петра I – «Здесь был Царь».
– Это миф, – улыбнулся Прохор, проводя пальцем по древней кладке. – Но гораздо интереснее настоящие граффити, которые сохранились на стенах. Видишь эти едва заметные царапины? Он указал на странные знаки у основания колонны.
– Это не царь оставил свой автограф, а простые полочане.
– Значит, даже в древности люди любили писать на стенах, – рассмеялась Вера.
– Ещё как! – подтвердил Прохор. – Только в Софийском соборе найдено больше 400 граффити. Некоторые – молитвы, другие – бытовые записи, а вот это… Он подвел её к затемнённому углу, где едва читались кривые буквы. «Азъ не воинъ, азъ грешникъ». Историки сказали, что это признание какого-то местного раскаявшегося воина, замаскированное под старину.
Ветер внезапно зашелестел листьями у самого входа, и на миг им показалось, что тени букв на стене шевельнулись, будто оживая.
– Собор строили византийские мастера, помогали им в этом полочане. Храм в древности был не только религиозным центром – здесь принимали послов, объявляли войну и мир, хранили княжескую казну и основанную Всеславом библиотеку. Здесь подписывали торговые договора, а главное здесь «садили» князя на престол. Храм не раз горел, разрушался, перестраивался, и всегда возрождался заново.
Вера замечает и разглядывает старинную кладку – чередование тонкого кирпича-плинфы и валунов, скреплённых цемянкой.
– После порохового взрыва в 1710 году во время Северной войны храм долго лежал в руинах, был восстановлен в 1750 гг. и приобрёл уже черты виленского ба-рокко. Он стал униатским храмом. Внутри на стенах не было уже древних фресок – они погибли, лишь в некоторых нишах сохранились фрагменты штукатурки XI века.
Портал собора напоминал врата в иной мир – тяжёлые дубовые двери, почерневшие от времени, были покрыты резьбой: переплетающиеся звери, диковинные цветы и лики ангелов спорили за место в узоре. Вера задержалась на пороге – из полумрака на неё смотрели лики фресок: святые с глазами, словно выжженными сквозь толщу времени. «Азъ буквицю знаю…» – прошептал ветер в высоких сводах.
Прохор уже шёл вперед, к золотому алтарю, а Вера осталась у колонны, проводя пальцами по гладкой поверхности. Вдруг под ногой что-то хрустнуло. Она наклонилась – между плитами лежал небольшой камушек синего цвета с выбитой буквой «Азъ». Камень дышал теплом, будто только что на нём выбили букву.
– «Начни с начала», – прошелестел женский голос над ухом, и Вера обернулась.
В нише, где когда-то стоял скрипторий Евфросинии, мерцал силуэт в черном куколе: тонкие пальцы перебирали невидимые страницы, а на краю стола лежало её балтийское зеркальце. Только в нём отражался не волк, которого она видела прежде, а девушка в княжеском платье – юная девица, рвущая в отчаянии нить жемчуга с вышитого ворота.
– Прохор! – позвала Вера, но голос её затерялся в гуле соборных сводов. Камушек в её ладони пульсировал едва заметным теплом, а древняя буква «Азъ» будто подёрнулась лёгким сиянием.
Она заметила, как чья-то тень от колонны удлинилась, приняв очертания человеческой фигуры.
– Ищи… – прошептал опять кто-то прямо у неё за спиной.
Вера резко повернулась, но за ней колыхались лишь отсветы витражей. В этот момент камень в её руке стал обжигающе горячим, и она положила его в карман.
– Ты идёшь? – позвал её Прохор.
Вдруг, откуда не возьмись, из-за колонны вынырнул сгорбленный старик, он словно ждал их. Его пальцы, узловатые, как корни старого дуба, перебирали связку ключей, позванивавших странно – то медным колокольчиком, то костяным гребешком.
Вера невольно отступила на шаг. Старик был очень похож на алхимика Ауру-ма из Гродно – того самого, с которым они встречались в подвале аптеки. Он протянул руку, и ключи на связке вдруг замерли, а один из них – маленький, позеленевший от времени – сам собой перевернулся в воздухе, указывая на дверь в дальнем углу храма.
– София, – проскрипел старик, указывая на фреску, где золотыми буквами сияло «Премудрость созда себе дом». – А знаете, почему купол похож на перевёрнутую чашу?
Вера молча смотрела на старика, и думала: «Что он делает здесь, в Полоцке?» А старик–алхимик Аурум между тем продолжал:
– Потому что чаша – это дно мира, – он ткнул ключом в пол, где среди плит проглядывала мозаика: дева в венце из злата поднимала две руки – к кресту и к Луне. – Она и есть Премудрость, и… та, чьё имя забыли. Молились ей в дубравах, когда Полоцк ещё курганами дышал.
– Вы утверждаете, что здесь капище было? – Прохор засмеялся.
– А разве сейчас не капище? – старик поймал луч света, и вдруг тень от его фигуры потянулась к алтарю волком, а потом рассыпалась девичьими косами. – Храм стоит на корнях. Христиане рубят дуб – а он из пня новый ствол гонит.
Вера вдруг поняла, почему буква «Азъ» жгла ей ладонь: это была первая буква древнего заклинания – «Азъ ро́ду есмь».
– Вы… кто? Аурум? – выдохнула она.
Старик повернулся уходить, шепча:
– Смотритель. Тот, кто не даёт одной правде перебить другую.
Старик остановился у древней плиты, где каменные волны узора сходились в спираль. Его ключ с двойным навершием (крест и солнце) вошёл в трещину как в замок.
– Хочешь увидеть её мир? – не дожидаясь ответа, он повернул ключ, и плита отошла, открывая не лестницу, а зеркальную поверхность Двины под полом собора. – Но помни: «Азъ» – это и начало, и конец. Семь раз отмерь – один раз отрежь.
Вера одной рукой крепко сжала руку Прохора, боясь остаться одной в неведомом ей царстве-государстве, а в другой держала камушек, который пульсировал в такт ударам её сердца.