Татьяна Захаренко – Полоцк. Ризы Евфросинии (страница 1)
Татьяна Захаренко
Полоцк. Ризы Евфросинии
Поезд на Витебск увозил их прочь от балтийских туманов. Вера прижала лоб к холодному стеклу, наблюдая, как в такт стуку колёс в небе тают последние отголоски морской симфонии. В кармане её пальто по-прежнему лежало зеркальце – теперь покрытое лёгким узором инея, будто «палангское» море оставило на нём своё последнее дыхание.
– Через три часа будем в Полоцке, – Прохор протянул ей брошюру с изображением Спасо-Ефросиньевского монастыря. На обороте красовалась репродукция древней фрески Святой, чьи глаза казались удивительно живыми.
«Интересно, она всё ещё такая… как на рисунке?» – Вера провела пальцем по репродукции, чувствуя неровность бумаги.
Поезд оставил позади сотни километров, а вместе с ними – суету больших городов. Вера и Прохор ступили на перрон под тихий перезвон колоколов, как будто доносившихся из глубины веков. Полоцк встретил их утренней осенней прохладой и золотым сиянием листвы.
Они шли по Покровской улице, шаги тонули в осенних листьях, а над головой простиралось яркое осеннее небо, точно застывшая акварель. Ветер играл жёлтыми и багряными всплесками, срывая с клёнов разноцветные листья, и они медленно кружились в воздухе.
Вера сжимала в ладони зеркальце. Его поверхность, еще недавно покрытая инеем, теперь стала холодной, но чистой. И всё же, когда она поднесла его к свету, ей почудилось, что сквозь отражение облаков проглядывают маковки куполов.
– Здесь каждый камень помнит князя Всеслава Чародея, – сказал Прохор, указывая на древние стены Софийского собора, взмывающие ввысь тяжёлой громадой.
Вера не ответила. Вместо этого она подняла зеркальце выше – и вдруг солнце скользнуло по стеклу ослепительной вспышкой. На миг всё потонуло в свете, а когда глаза снова привыкли к яркости, в отражении возник силуэт: острые уши, вытянутая морда, горящий взгляд, в котором читалась не звериная ярость, а почти человеческая скорбь. Это был – Волк. Он будто шагнул из полузабытой летописи, той самой, что Вера читала в поезде, – о князе Всеславе–Чародее, который носил в себе душу зверя и судьбу изгоя.
– Ты что-то видишь? – спросил Прохор, поворачиваясь к ней.
Но Вера уже сомкнула ладони над зеркалом, будто пытаясь удержать то, что не должно было исчезнуть.
– Нет, просто солнце слепит, – пробормотала она, но пальцы её дрожали.
Прохор молча взял её за руку, и они пошли дальше – мимо стареньких деревянных домиков с резными наличниками, мимо широкой ленты Двины, в которой отражалось небо, разорванное облаками. Всё это было так далеко от балтийских туманов, и всё же что-то неуловимо связывало два этих мира.
…Сложно сказать, где в Полоцке заканчивается история и где начинается легенда. Эта граница столь же зыбка, как и отражение в водах Двины. Возможно, именно поэтому сюда ведут все дороги – и земные, и временные.
Софийский собор предстал перед гостями города во всей своей древней величавости – белокаменные стены, отливавшие тёплым золотом закатного солнца, вздымались к небу, словно корабельные носы, устремлённые в вечность. Его купола, покрытые темной медью, казалось, вобрали в себя все оттенки неба – от пурпурного до глубокого синего.
Храм был построен в 1044–1066 гг. при князе Всеславе Брячиславиче, и собор сразу поставил Полоцк в один ряд с его вечными соперниками – Киевом и Новгородом. Строительство храма стоило княжеству очень дорого. И совсем не случайно, колокола, снятые с новгородской Софии, Всеслав Брячиславич установил в своей полоцкой Софии. При храме существовали библиотека, архив, скрипторий, в котором переписывались книги. В его келье некоторое время жила внучка Всеслава – Евфросиния.
Стены собора, казалось, дышали историей. В узких окнах, словно в бойницах, играли лучи солнца. Здесь каждый камень хранил следы веков – где-то проступали полустёртые фрески с ликами святых; их глаза, написанные когда-то византийскими мастерами, как будто смотрели сквозь время.
– Давай подойдем к этому камню-великану. Помнишь, я тебе как-то показывала камень «Дед» в минском парке валунов. Может этот тоже магический?
– Это не просто камень-валун – это Борисов камень, – Прохор провёл ладонью по шершавой поверхности, где проступали глубокие борозды древних надписей. – Видишь эти кресты и буквы? Это двенадцатый век. Такие камни князь Борис Все-славич велел устанавливать на окраинах Полоцкого княжества, как пограничные знаки и символы христианской веры.
– А что же здесь написано? Похоже на какие-то молитвы, – Вера присела на корточки, вглядываясь в выбитые символы.
– Солнцеворот и «Господи, помози рабу своему Борису», – прошептал Прохор, словно боясь спугнуть тишину веков. – Но самое интересное – внизу. Видишь эти волнообразные линии? Это не просто узор. Во время набегов крестоносцев местные жрецы-волхвы тайно наносили на камни языческие обереги, чтобы «древняя сила» защищала землю. Вот и получился странный союз – кресты сверху, а под ними знаки Перуна.
Ветер сорвал с клёна алый лист, и он упал прямо в центр камня, будто закрывая невидимую рану.
– Князь Борис Всеславич был родным дядей Евфросинии Полоцкой.
– Да, и в этом вся ирония судьбы, – кивнул Прохор, проводя рукой по холодной теперь поверхности камня. – Князь Борис был ярый христианин, ставил эти кресты на языческих капищах, а его племянница, преподобная Евфросиния, через несколько десятилетий основала там же первый женский монастырь.
Он замолчал, заметив, как Вера внезапно побледнела. Её пальцы касались странного углубления в центре камня – оно напоминало отпечаток ладони, только неестественно крупный.
– Легенда гласит, – продолжил Прохор, понизив голос, – что когда Евфросиния в юности молилась у этого камня, он раскололся, и из трещины вырвался свет. Внутри якобы лежал древний пергамент с пророчеством о судьбе Полоцка.
В этот момент камень под их ладонями действительно дрогнул – слабо, но ощутимо. Где-то глухо ударил колокол, хотя служба давно закончились.
– Ты веришь, что он… живой? – Вера невольно отдёрнула руку.
– Конечно, но не в мистическом смысле, – Прохор усмехнулся. – Это не магия. Камень впитывает лучи солнца, а потом отдаёт тепло, как старик, вспоминающий молодость. В Беларуси таких камней сохранилось всего четыре. Этот – самый загадочный. Археологи до сих пор спорят, почему он именно здесь стоит, у Софии, а не на границе.
Они подошли ближе к собору, и Вера почувствовала, как холодный ветер с Двины внезапно стих. Храм стоял немой и величавый, его высокие стены, казалось, впитывали последние лучи солнца. Но в наступившей тишине слышался неясный гул – то ли это был отголосок древних песнопений, запертых в толще стен, то ли шёпот бесчисленных молитв, застрявших между камнями.
Вера прижала ладони к прохладному камню стены. И тут она ощутила вибрацию под ногами. Лёгкую, но отчётливую пульсацию, идущую из глубин земли. Она замерла, прислушалась. Сквозь кажущуюся тишину стал пробиваться глухой, многоголосый шум. Это был не гул современного города за спиной, а что-то иное, архаичное, доносящееся из-под толщи земли и времени.
– Прохор, – она шёпотом позвала его, не отрывая ладони от камня. – Прислонись. Ты… чувствуешь?