Татьяна Яковлева – Зеркало (страница 2)

– О! Если бы я могла, я бы никогда не покинула тебя, моё обожаемое дитятко! – А потом кормилица на несколько мгновений отстранила от себя девочку и внимательно посмотрела ей в глаза: – Запомни, милая, что бы кто ни говорил, ты – прелестна! И останешься такой навсегда, если сохранишь свою чистую душу и отзывчивое сердце. Помни, что есть те, кто любят тебя: я, Ник, госпожа Лили. Как бы далеко от тебя мы ни были, мы любим тебя. Ты чудесна, родненькая моя Ладушка, – и Мила незаметно смахнула повисшую на ресницах слезинку.

Королева, шурша юбками, вошла в классную комнату Лады и, бросив на дочь равнодушный взгляд, грациозно села в приготовленное для неё кресло. Учитель математики и естествознания Элиот, приглашённый из-за границы больше десяти лет назад для обучения принцессы Лили, не переставал раскланиваться и расшаркиваться несколько минут, пока венценосная особа, успевшая порядком заскучать, не остановила его властным взмахом руки. Лысеющий мужчина, за неприметной внешностью которого скрывался незаурядный ум, вскоре должен был начать заниматься и с маленьким принцем, а сейчас ему предстояло продемонстрировать успехи второй своей ученицы, десятилетней Лады. Он знал об отношении к девочке её матери, отношении, из-за которого, несмотря на своё происхождение, бедняжка была во дворце кем-то вроде изгоя, и почти каждый, начиная от придворных и заканчивая лакеями, старался делать вид, что не замечает её. В тайне кье Элиот жалел бедняжку, а потому надеялся, что её успехи в науках хоть немного растопят ледяную корку на сердце королевы. А успехи были, да ещё какие! Из всего множества учеников, бывших у него в течение его не такой уж короткой жизни, Лада была самая способная и намного превосходила весьма неглупую Лили. Как ему было известно, учитель по истории, политологии и праву был такого же мнения.

Задания и вопросы, подготовленные им, требовали не только владения зазубренным материалом, но и умения логически и при этом неординарно мыслить. И Лада справлялась с ними блестяще. Посреди очередного ответа королева встала, брезгливо посмотрела на дочь и молча вышла из комнаты. Девочка замерла, и вместе с ней замерло на приоткрытых губах так и не произнесённое до конца слово. А потом она опустилась на пол и склонила голову, закрыв лицо руками. Она не плакала, но кье Элиот заметил мелкую дрожь худеньких плеч под тонким шёлком.

В недрах подвала непонятно откуда взявшийся сквозняк всколыхнул серый слой пыли с какой-то рухляди, на миг вырванной из глубокого мрака блеснувшей зарницей.

* * *

Ладу всегда восхищала утончённая красота сестры, и сейчас она с грустью любовалась её изящным профилем. Лили обернулась и с нежностью взглянула в лицо девочки:

– Не печалься! Мы будем писать друг другу письма и когда-нибудь снова обязательно встретимся. И не единожды!

В глазах Лили всё ещё отражалась глубокая синева неба, на которое девушка только что смотрела, но уже в их глубине заплясали маленькие солнечные искорки, от которых на душе у Лады каждый раз становилось теплее. Младшую царевну всегда удивляло то, как менялся цвет глаз старшей: от тёмно-стального, когда та гневалась или негодовала, до прозрачного светло-голубого, когда она пребывала в романтично-мечтательном настроении.

Лили две недели назад исполнилось семнадцать лет, и завтра ей предстояло уехать в дальнее северное королевство, чтобы выйти замуж за молодого короля, недавно унаследовавшего престол после скоропостижной кончины своего отца. Конечно, брак был политическим, и жених с невестой видели друг друга лишь на портретах.

– Я буду очень скучать по тебе, моя милая, – продолжила Лили.

– А по мне? По мне ты тоже будешь скучать?

Пятилетний юный принц души не чаял в старшей сестре и ходил за ней хвостом, куда бы та ни направлялась. Поэтому никакие запреты их матери бывать в покоях нелюбимой дочери не помогли, и постепенно чистое сердечко Данияра привязалось к Ладе, а её разноцветные глаза казались ему чудом. «Ты фея, сказочная фея, я уверен!» – часто говорил он.

– Я буду скучать по вам обоим! – и Лили обняла их, тесно прижав к себе с двух сторон. И даже непоседливый принц притих, боясь пошевелиться и вдыхая лавандовый запах волос старшей сестры.

В течение года письма от Лили приходили почти каждый день, и Лада читала вслух отрывки из них своему братику, связь с которым стала ещё крепче после того, как они остались вдвоём. Но потом поток писем резко прекратился. Полгода не было никаких известий, пока в середине весны из Леотании не прибыл гонец и не привёз печальную новость. Осенью прошлого года северное королевство поразил мор. Белая ветошь – страшная болезнь, из-за которой всё тело покрывается нарывами, а желудок перестаёт принимать пищу – выкосила значительную часть населения. Умерла и королева Лили, в ту пору носившая под сердцем ребёнка.

Траур в Верии длился в течение месяца. Не только в столице, Лепасе, но и во всех городах флаги были спущены, а на зданиях вывесили чёрные полотнища. Данияр рыдал навзрыд. Лада проплакала три дня, а затем в ней словно всё замёрзло. Она равнодушно смотрела прямо перед собой, никого и ничего не замечая. И только пуще прежнего льнущему к ней брату спустя несколько недель удалось вывести её из этого состояния.

– Без тебя я бы тоже умерла, – думала девочка, глядя на Данияра, пускающего в бассейне у фонтана сделанные из кусков коры и бумаги кораблики.

Лада, как и раньше, почти не покидала отведённой ей части дворца, дабы не вызывать недовольства матери, по-прежнему и на дух не переносившей её. Отцу было всё равно, его интересовал лишь сын, которому предстояло унаследовать королевство. За годы, прошедшие с рождения дочери, Эльза постепенно, действуя очень тонко и ненавязчиво, полностью убедила мужа в безобразности и даже унизительности для их королевского дома врождённого изъяна девочки – разноцветных глаз. И Миродар, не видя перспективы политически выгодного брака для Лады, всё, что касается дочери, целиком отдал на откуп жене и, казалось, совершенно забыл о существовании принцессы. «Если бы я вдруг исчезла, – думала та, когда изредка ей доводилось встречаться с отцом, – он ничего бы не заметил и его жизнь ничуть бы не изменилась». При этом чем старше становился Данияр, тем больше король интересовался им и всё больше привлекал его к участию в государственных делах, будь то заседания совета, охота, званые обеды или балы. Лада всё реже видела брата и к шестнадцати годам, не имея ни одной родной души рядом с собой, чувствовала себя абсолютно одинокой и никому ненужной. Изучение наук ещё увлекало её, и успехи в них не переставали удивлять её учителей, но рвение сильно охлаждалось тем, что девушка не надеялась когда-нибудь иметь возможность применить на практике полученные знания. А танцы и игра на лире были и вовсе заброшены. Некому было слушать чарующие звуки, лившиеся из-под её пальцев, негде было вальсировать отверженной принцессе, для которой двери бальных залов всегда были закрыты.

Трагедия произошла, когда Данияру едва минуло одиннадцать: король после зимней охоты слёг с воспалением лёгких и больше уже не поднялся. Неделю могучее тело боролось с недугом. То накатывал жар, то сотрясал озноб. В груди что-то булькало и клокотало, хриплое дыхание прерывалось раздирающим горло кашлем. Наконец, поняв, что ему не выкарабкаться, Миродар пригласил придворных, королеву и сына и объявил, что оставляет королевство принцу Данияру, а регентом до его совершеннолетия назначает королеву Эльзу. Спустя несколько часов Миродар скончался, и всё королевство оплакивало его. Потому как не зря он слыл мудрым и справедливым королём, сумевшим обеспечить мир и процветание своим землям в течение почти двадцатипятилетнего срока правления.

Лишь Лада не оплакивала своего отца, ничего не почувствовав ни в первое мгновение, когда узнала о произошедшем, ни позже.

Глава 2. Ясмина

Пересвет с самого детства слыл в деревне Овражки странным, а потому односельчане сторонились его, хотя и не обижали. Нет, дурачком он не был. Статный, широкоплечий и лицом ладный, от работы никогда не бегал. Но… То во взгляде его мелькнёт что-то чудное, то вовсе взгляд остановится. А окликнешь, так встрепенётся, словно разбудили его неожиданно, вырвали неизвестно из каких далей далёких. Иногда же и вовсе начинал говорить о землях неведомых, зверях невиданных, звёздах недосягаемых. Те, кто постарше, сказывали, как лет пятнадцать назад путник в Овражки пожаловал да остался здесь лет этак на пять. Гостевал на подворье у родителей Пересвета. И мальчишка уж больно прикипел к нему, да и постоялец не гнал несмышлёныша, а наоборот, стал с ним возиться, будто с сыном родным. Научил Пересвета читать и писать, книжки ему давал, байки всякие рассказывал, ночное небо с ним вместе разглядывал. А когда уходил, несколько книжек в дар оставил. До сих пор Пересвет считает их своим самым большим сокровищем. Странный, одним словом. Потому никто не удивился, когда взял он в жёны ведунью, жившую уединённо в лесу недалеко от деревни. Была Друда тогда ещё юной, восемнадцать лет едва минуло, красавицей – загляденье. Но всё равно побаивались её деревенские, ворожбы её непонятной да мудрости не по годам. По нужде за целительством ходили, а всё остальное время чурались.