Татьяна Ван – Тайна Скарабея (страница 13)

Женя фыркнула.

– Тогда последний вариант – картина остается тут, а мы верим в лучшее, – сказал Арсений.

– Знаешь, так себе «вариант», – зло усмехнулась Женя.

– Вы оба меня заколебали! – Федя слез с кровати. – Решите уже что-нибудь. Из-за всего этого мне уже наплевать – взлетим мы на воздух или нет.

– Я вызову газовщика, – бросил Арсений.

– Хорошая идея. – Федя скрылся в коридоре.

Женя видела в глазах Арсения немую борьбу и могла только догадываться, о чем он думал. Наверное, никак не рассчитывал на такое сопротивление, потому что Марсель был их давним знакомым.

– Уговорила, – сухо протянул он.

– Что? – Женя даже не сразу поняла, о чем он.

– Я говорю, что ты меня уговорила. – Арс поднялся с кровати и холодно посмотрел на нее. – Твое душевное равновесие важнее всяких грозных теток. Единственное, если мать Кристины сожжет «Глаза» ко всем чертям, пеняй на себя.

Несмотря на то что Арсений звучал грубо, по телу Жени разлилась нега. Она несказанно обрадовалось тому, что он услышал ее и поддержал.

Женя поднялась с пола и, подойдя к Арсению, заключила его в объятия.

– Спасибо, – сказала она, прикрыв глаза.

На это Арсений тяжело вздохнул и мягко похлопал ее по спине.

Женю вконец стал нервировать солнечный Питер. Глядя на город из окна такси, она с ненавистью думала о людях, которые распространяют всякие бредни про него. Да, он построен на болотах. Да, тут ветрено. Да, влажно. Да, временами идут затяжные дожди. Но Жене хотелось сказать: «Дожди здесь такие же, как и в любом другом регионе России!» Ей хотелось поставить в пример Пермь – говорят, там дождей больше, чем в городе на Неве.

Они с Арсением ехали по Невскому, где едва ли не через каждые десять метров красовались киоски с питерскими сувенирами. Ассортимент возглавляли, конечно же, зонты. А еще дождевики. На любой вкус и цвет. Только вот почему-то сейчас продавцы из таких киосков обмахивались веерами с принтами кошек и жадно пили воду из маленьких бутылочек, украшенных изображениями дома «Зингер», а не спасались от ненастья. Кажется, дождя не было больше двух недель!

– Тебе нравится жить здесь? – вдруг спросила Женя, поворачиваясь к Арсению. Тот сидел рядом, их разделяла лишь перевязанная черной тканью картина Скарабея.

Друг вздохнул и посмотрел в окно, будто бы пытаясь найти ответ на многолюдном проспекте.

– Когда как.

– Ясно.

– А что? Тебе не нравится Питер?

– Сложно сказать. – Женя пожала плечами и вновь отвернулась. – Но иногда мне кажется, что все эти красивые здания душат меня. Или прижимают к земле. И становится так тоскливо… На твоем месте я бы мечтала уехать во Францию.

Арсений ухмыльнулся и посмотрел на Женю:

– Думаешь, там лучше?

– Да.

– Классическое заблуждение – всегда лучше там, где нас нет.

– Однако в юности ты рвался в Европу. – Она впервые за несколько недель заговорила о Камске и о том болезненном прощании. Сначала Женя мысленно упрекнула себя за это, а после расправила плечи и добавила: – И снова уедешь. Ты же сам говорил, что в России лишь на время.

Арсений ничего не ответил. Он отвернулся к окну. Такси завернуло на Литейный.

Вернувшись домой и зайдя в квартиру, Женя остановилась и замерла. Стоило ей переступить порог, как она поняла, что помещение утратило что-то очень важное.

Картины не было, и это ощущалось кожей. К тому же сюрреалистичные глаза забрали с собой запахи сырости и благовоний. Квартира стала холодной и чужой. Жене остро не хватало шедевра, который со временем стал ее другом.

– Я снова одна, снова одинока.

Она непроизвольно вздрогнула и подумала о Кристине. Та тоже была одинока, жила в своем мире; ее мало заботила жизнь родителей или кузины. Вспоминать об Арсении было больно – вроде бы он всегда был рядом, но на самом деле дальше всех.

Женя подумала, что не ощущала себя покинутой лишь в те моменты, когда рядом с ней были «Глаза» Скарабея. Она воспринимала картину как живого человека, с которым комфортно помолчать. И даже в этом молчании она будто узнавала для себя что-то новое.

Пройдя в комнату ребят и оглядевшись, Женя наконец-то поняла, на что похожа ее тоска. Будто долго гостивший старый приятель вдруг уехал.

Взгляд Жени упал на ноутбук Арсения. Сегодня у друга было много личных встреч, поэтому он оставил его дома.

Неожиданно захотелось узнать продолжение истории Телфордов. Жене показалось, что так она сможет вернуть своей душе утраченное спокойствие; сможет залатать дыру от разлуки с работой Скарабея. Даже лишившись холста, она всеми силами пыталась мысленно воссоздать его внутри себя.

Женя включила ноутбук и про себя поблагодарила Арсения за его нежелание ставить пароль. Друг не раз говорил:

– А зачем мне пароль? Никто еще не посягал на мое имущество.

И вот настал тот момент, когда посягнули. Хотя раньше Женя никогда бы так не поступила – не стала бы копаться в чужих вещах и записях без разрешения. Но сейчас ей было наплевать на все правила приличия. Единственное, что было важно, – новая встреча с сюрреалистичными глазами Скарабея. Хотя бы таким способом. Хотя бы в тексте.

Гарольд Телфорд вернулся в Лондон из своей египетской поездки в 1885 г. За четыре года до этого в Дейр-эль-Бахри работал немецкий египтолог Эмиль Бругш[3]. По слухам, он не только перевозил найденные древности в Каир, но и расхитил погребальную камеру с десятками саркофагов, среди которых оказались мумии Сети I, Аменхотепа I, Тутмоса III и Рамзеса II (нужно проверить, мог ли Гарольд с приятелем оказаться в компании Бругша и его людей, ведь кисточку он мог найти во время этих раскопок).

Женя откинулась на спинку стула и перевела взгляд на «Взрыв», который был прислонен к стене напротив нее. Раньше она отгоняла любые мысли о том, что кисточка действительно связана с Древним Египтом, но сейчас… Или Арсений мог заблуждаться?

Также она заметила, что повествование Арсения изменилось. Прежде, когда он описывал жизнь Гарольда до сорока лет, друг выступал безликим рассказчиком, а сейчас сам проступал между строк. Видимо, собирать информацию становилось все сложнее. Сейчас Женя читала скорее заметки, а не структурированную биографию.

Стоило большого труда найти записи Гарольда, которые он делал во время поездки в Египет. Такое ощущение, что он вел дневник, но потом уничтожил бо́льшую его часть. Но есть и интересные моменты. Уже в лондонских записях он часто обвиняет Египет во всем, что с ним происходит.

Запись от 1886 г. (его жена тогда готовилась к родам):

«Сегодня ночью я видел страшный сон. Темная мгла поглотила мою жизнь, и чей-то голос произнес:

– За то, что ты увез мое сокровище, твой род будет проклят. И смерть жены – только начало всех бед.

Во сне меня пробрало до костей, потому что это был чуждый для меня язык, но я все равно прекрасно понимал слова. Жестокие, омерзительные.

Я проснулся в поту среди ночи и больше не смог уснуть. Лежал и смотрел на умиротворенную Рози, которая явно видела более приятные сны, чем я. В тот момент мое сердце сжалось, а воздух перестал поступать в легкие. Я перевернулся на спину и будто даже услышал, как внутри меня перекатываются гвозди – их острые концы впивались в органы, принося мучительную боль. Но лучше она, чем тот сон!

Когда стало легче дышать, я встал с кровати, спустился на кухню и выпил воды. Спать не хотелось, а мысли ураганом проносились в голове. Я понял – мне нужно увидеть ЕЕ.

В кабинете было тихо и светло. Луна в эту ночь светила особенно ярко.

Когда я достал из шкафчика рабочего стола шкатулку, в которой лежала кисточка, замотанная в льняную ткань, боль с новой силой пронзила тело. Это был первый раз, когда я усомнился в правильности своего поступка. Должен ли я был привозить кисточку в свой дом? К своей Рози?»

В августе 1886 г. родился Майкл. Роуз скончалась почти через час после родов от потери крови и бог знает чего еще. Как констатировал врач, ребенок за девять месяцев высосал из нее все силы и здоровье, которых у нее и так не было в избытке.

О сыне Гарольд писал, но довольно скупо. Публично о нем почти не рассказывал, поэтому о Майкле можно узнать только из прессы и официальных документов.

Пока мальчик рос, бизнес Гарольда стремительно разрастался. О нем начала говорить вся Англия, а спустя несколько лет – чуть ли не все Европа и Америка. Вскоре торговец выкупил здание, комнаты в котором раньше только снимал.

Кроме того, он начал часто и надолго уезжать в командировки. Судя по отрывкам в дневниках, порой его не было в Лондоне по полгода.

Его сына воспитывали няни. Причем до пяти лет они менялись очень часто. Кажется, у ребенка был несносный характер, о чем в письмах сообщала мать Гарольда, помогавшая ему с уходом за ребенком и домашними делами.

Но ситуация изменилась в 1891 г., когда новой няней мальчика стала некая Пегги – девятнадцатилетняя девушка, приехавшая из соседнего графства. Судя по всему, она задержалась надолго: Гарольд вел с ней активную переписку, в которой девушка рассказывала ему о Майкле, сетовала на его плохое здоровье (мальчик постоянно болел), но больше внимания уделяла его характеру. Если верить Пегги, Майкл рос своенравным, эгоистичным, требовательным и капризным ребенком.

Мэри и Пегги всячески обхаживали и баловали его – лишь бы не истерил. Майкл носил только лучшие наряды, занимался уроками с Пегги только тогда, когда хотел (а это случалось крайне редко).