Татьяна Устинова – Романтика с детективом (страница 18)

В руке у него была большая кружка с хулиганской надписью «Скайуокер лох» снаружи и приличным, судя по запаху, кофе внутри.

— О какой вине речь? — прищурилась Зайцева. — Если вам пометили дверь, то это, скорее всего, кот из сто пятнадцатой. Моя подруга присела у вашего порога совсем с другой целью. Она просто нюхала коврик.

— Зайцева, ты идиотка, — свирепо прошептала Рыбкина, парадоксальным образом ощущая полнейшей идиоткой себя.

Такой симпатичный молодой человек, а она уже второй раз предстает перед ним в глупейшем виде.

— А! Та самая девушка с вонючим ковриком! — радостно припомнил внук Орловской.

Та и на него посмотрела, как на идиота.

— Мы вместе ехали в лифте, — объяснил бабуле молодой человек.

— Мишаня, ты запомнил девушку, с которой ехал в лифте? — приятно удивилась Орловская.

Мишаня покраснел. Как будто запомнить случайную попутчицу — редкое достижение.

— Так держать, Рыбкина! — Зайцева подпихнула подругу.

Рыбкина тоже покраснела. Как будто запомниться случайному попутчику — редкий успех.

Та самая Орловская внимательно посмотрела на Рыбкину, на внука, снова на Рыбкину. Потом на Зайцеву. Зайцева бабке заговорщицки подмигнула.

— А давайте пить кофе, — просветлев лицом, предложила Орловская.

— Да мы уже позавтракали. — Рыбкина хотела ретироваться, но Зайцева сделала страшные глаза и, указав подбородком на Мишаню, одними губами проартикулировала: «Кавалер»!

Рыбкина передумала уходить. Мишаню она прежде не видела. Цветов под своей дверью тоже раньше не находила. Не факт, что между первым и вторым имелась какая-то связь, но разобраться стоило.

Тем более, что расследование дела о подброшенной розе все равно надо было с чего-то начинать, и уж лучше с уютного кофепития в квартире актрисы, чем с долгого и нудного обхода цветочных магазинов.

— Прошу! — Орловская выразительным жестом пригласила девушек в гостиную.

— А вот и цветочки! — Экспрессивная Зайцева забила в ладоши.

Просторная комната походила на клумбу: цветы в разномастных вазах, стеклянных банках и даже, кажется, кастрюльках занимали все горизонтальные поверхности, за исключением дивана и кресел. На диван и опустилась Рыбкина, ощутившая легкое головокружение. Не то от запаха цветов, но то от взгляда Мишани… Ах, от цветов, конечно же!

— Говорю же, у меня был бенефис, — со сдержанной гордостью напомнила Марианна Орловская.

— Цветы за бабушкой везли на двух машинах, — добавил ее внук.

Вот, значит, кому предназначались розы! Должно быть, один цветок случайно выпал, когда букеты тащили по коридору.

Рыбкина помрачнела.

Зайцева внимательно огляделась и спросила:

— А где «Гран-при»? Не вижу красных роз.

— Ну что вы, душенька, какие красные розы в моем возрасте, — засмеялась Орловская. — Алая роза — эмблема любви! Мне надарили белых и розовых.

— Это странно, — встрепенулась Рыбкина. И вспомнила: — Так о какой вине вы говорили?

Бенефис Марианны Орловской стал событием, каких давно не видел областной драматический театр. Зал был полон, и закулисье тоже битком: пришли все, хоть как-то причастные. Даже министр культуры области, о котором говорили, что он нетерпеливо ждет приглашения на высокую должность в столицу.

Мишаня подозревал, что часть гостей явилась как раз ради тусовки с министром, но бабушке эту крамольную мысль благоразумно не озвучивал. В отличие от подавляющего большинства присутствующих, он не налегал на шампанское — ему еще предстояло везти бабулю домой, поэтому был трезв и мыслил здраво. К тому же старушка радовалась, как дитя, и портить ей праздник было бы сущим свинством.

Марианна Орловская долгие годы была любимицей публики, и, хотя со временем преданных поклонников у нее поубавилось, в особый день ее прямо-таки завалили цветами. Вазы для букетов спешно собирали по всему театру. Экспроприировали даже декантер для вина из кабинета директора, круглый пустой аквариум из бухгалтерии и целый выводок глиняных горшков — реквизит к какому-то спектаклю на тему деревенской жизни. Трезвомыслящий Мишаня предпочел бы оставить все полученные бабулей букеты в театральных кулуарах — пусть бы их завтра уборщица сметала в стога, — но старая актриса уперлась и потребовала всенепременнейше доставить подаренную флору домой.

— Поеду вся в цветах! Еще при жизни! — задорно хохоча, выкрикивала захмелевшая от счастья и шампанского бенефициантка, пока ее розы-мимозы грузили в машины.

Свои любимые цветы олеандра — снежно-белые, нежнейшие и, между прочим, ядовитые — бабуля транспортировала собственноручно. К счастью, в вазе, осмотрительно не прикасаясь руками к цветкам, сок которых содержит опасные вещества — сердечные гликозиды.

Мишаня вел машину, косясь на взбудораженную бабулю и прикидывая, как бы половчее отнять у нее опасные цветочки. Решил дождаться, пока старушка уснет, и выкинуть олеандры куда подальше с балкона. Авось их быстро снегом завалит.

План был прост и понятен, но реализовать его заботливый внук не успел.

Кто-то добрался до прекрасных и ужасных олеандров раньше, чем он.

— Кто-то испортил мои любимые цветы! — Орловская трагически заломила руки и брови. — Когда на рассвете я встала… гм… не важно, с какой именно целью…

Рыбкина понятливо кивнула: ей эта цель была ясна.

— …чудесные олеандры лежали в луже на полу! Помятые и поломанные!

— Пришлось срочно вынести их на помойку, — добавил Машаня почему-то без тени огорчения в голосе.

Рыбкина вспомнила, что во время их недолгой совместной поездки в лифте молодой человек тоже был при ручной клади в виде пакета.

— Почему срочно? — не поняла Зайцева.

— Олеандры — вообще не те цветы, которым место в вазе, — охотно объяснил Мишаня. — Они ядовиты, и контакт с их соком…

— Ваза! — страшным шепотом просипела вдруг Орловская и схватилась за голову. — Где она?

— Я выбросил только цветы, — поспешно сказал Мишаня.

— Где ваза? — повторила Орловская и красиво осела на ближайшее кресло, где и поникла в живописной позе, как умирающий лебедь. — Ищите вазу…

— Зачем же ваза, если цветов уже нет? — логично спросила Зайцева. Старая актриса вскинулась, как лебедь, внезапно передумавший умирать:

— Затем, что это совершенно особенная ваза! Реликвия! Ей нет цены!

— А вот с этого места попрошу поподробнее, — потребовал посерьезневший Мишаня.

— Ах, боже мой! Это старинная легенда нашего театра, ты должен был слышать ее, мой мальчик. Как всем известно, Федор Иванович был добродушен, но очень вспыльчив…

— Кто такой Федор Иванович? — спросила Зайцева.

— Шаляпин же! — в один голос ответили бабушка и ее внук.

— Как, опять же, всем известно, — продолжила Орловская, строго поглядев на Зайцеву (та смущенно кашлянула), 18 декабря 1890 года Федор Иванович именно на нашей театральной сцене впервые выступил в сольной оперной партии Стольника в опере Монюшко «Галька»…

— Всем известной, — поспешила неискренне заверить Зайцева.

— И имел огромный успех! — Орловская закатила глаза. — Ну а потом, разумеется, был банкет — грандиозное мероприятие…

— Вроде вчерашнего, — вставил Мишаня, и бабушка наградила его одобрительным взглядом.

— …в ходе которого Федор Иванович, по слухам, пленился одной актрисой. Та имела дерзость его отвергнуть, а кое-кто тому порадовался и посмеялся, так что дело едва не дошло до дуэли…

— Все это за один банкет? — удивилась Рыбкина — девушка скромного нрава, чуждая бурных страстей и масштабных загулов.

— И-и-и, милая моя! — тоненько протянула Орловская, в свое время ничего такого не чуждая, и мечтательно зажмурилась. — Видала бы ты…

— Бабуля, при чем тут ваза? — Мишаня явно не жаждал слушать шокирующие признания старой актрисы.

— Так он же разбил ее! — не открывая глаз, с сомнамбулической улыбкой объяснила Орловская. — Шарахнул в сердцах не то об стену, не то об пол, не то об голову насмешника — об этом легенда умалчивает. А тогдашний директор черепки исторической вазы бережно собрал. Они хранились в театральном музее, пока наш Коровкин…

— Это нынешний директор театра, — вставил Мишаня для несведущей публики.

— …не придумал выслужиться и подарить нашу реликвию министру культуры.

— Разбитую вазу? Министру? — спросила Зайцева, явно не одобряя затею жмота Коровкина.

— А ее склеили, да еще как! — Орловская распахнула глаза и крючковатыми пальцами быстро сложила в воздухе невидимое лего. — По японской технологии — чистым золотом!

— Кинцуги, — пробормотала Рыбкина. — Я читала об этом. «Искусство золотого шва», смысл которого состоит в принятии изъянов и умении видеть красоту в несовершенстве.